Опытный аэродром: Волшебство моего ремесла.
Шрифт:
Жос покупал и покупал розы, а Надя, радостно смеясь, взывала к нему, чтоб он прекратил безумствовать. Но он делал вид, будто не слышит. Когда же наконец они направились к машине, Надиного лица не было видно за охапкой бело-розовых бутонов.
Через десять минут они поднимались в лифте молодёжной гостиницы: Надя на 5-й этаж, в 506-й номер, Жос на 6-й, в 612-й. После часового отдыха договорились отправиться бродить по Ленинграду. Затем намечено было посетить вечернее кафе, выпить коктейль, потанцевать, и им казалось, что впереди у них ещё бездна счастливейших минут — целых 24 часа!.. Они любили друг друга.
Глава третья
В конце лета Тамарин улетел на юг в командировку, а в начале сентября от него на имя Стремнина пришло обстоятельное письмо.
4 сент., 197… г.
«Дорогой Сергей!
Вчера был на Узун-Сырте, переполнен впечатлениями, а поделиться не с кем: мужики вокруг бесчувственные и воспринимают все (кроме выпивки) как чудачество или уход в детство.
На горе — всесоюзные соревнования дельтапланеристов. Съехались парни с аппаратами (штук тридцать дельтапланеров, а людей — не счесть!). Вдоль шоссе Феодосия — Планерское выстроился палаточный лагерь — целая улица.
Погода соревнованиям не благоприятствует: продолжительные норд-осты со скоростью 15 — 20 метров в секунду.
Как дельтапланерист счёл нужным посетить соревнования. Очень сожалею, что не захватил с собой аппарат; и везти только и всего — четыре дюралевых трубы, тросы-расчалки, 20 квадратных метров болоньи и привязную систему!
Все описать в письме трудно. Скажу о главном.
Стою у памятника планеристам. Вниз обрыв на 200 метров . Ветер валит с ног. Сухая трава поёт — первый признак мощной парящей погоды. Сегодня дует с юго-востока. Щупленький парнишка надевает подвесную систему и ладится к своему аппарату «Циррус-2». С места взмывает вверх. Звук — шуршание паруса.
Парнишка этот продемонстрировал тридцатиминутный парящий полет. Аппарат устойчив и хорошо управляем, ходит восьмёрками, намеренно снижается, и это при том, что садиться под горой буквально негде: виноградники, столбы, проволока.
Сложнее всего посадка в турбулентном воздухе за лесозащитной полосой: почти уже севший аппарат вдруг поднимает метров на пять. Поступательная скорость относительно земли — ноль!.. Я подумал: «Это — Лилиенталь! Нужна очень большая смелость даже для сверхумелого!»
Здесь недавно произошло ЧП: разбился студент ХАИ на дельтаплане собственной конструкции. Но дельтаплан тут ни при чём. Анархия!
И произошло это на глазах у многих.
Накануне харьковчанин с его дельтапланом были сняты техкомом с соревнований как неподготовленные. Но студент, затаясь в своём упорстве, на следующий день самовольно втащил дельтаплан на самый верх южного склона Узун-Сырта и от памятника прыгнул с обрыва, неуверенно поплыл, словно без руля и ветрил, над южной долиной. Казалось, все кончится хорошо. Но вдруг дельтаплан задрал нос, потерял скорость, сделал клевок, снова задрал нос, и на втором клевке метров с 10 — 15 врезался в землю. О горы, откуда я наблюдал, всё выглядело не так страшно. Казалось, в худшем случае парень сломает руку или ногу. Но студент не поднимался. Подъехал автобус, началась суета, оказание первой помощи. Но до Феодосии беднягу не довезли — скончался, не приходя в сознание.
Все были подавлены. Я думаю, такая «бесхозность» — дельтапланеристы пока действуют «самостийно», вне всяких ведомств — ещё дорого обойдётся этим отважным людям.
Смельчаки по легкомыслию или неосведомлённости пытаются летать даже ночью. Я им заметил: «Подумайте о том, что даже птицы дневные почему-то ночью не летают. Не имея приборов, не доверяйте своему „чутью“ — не видя в темноте земли, горизонта, летать так же безрассудно, как пытаться летать в облаках без приборов „слепого полёта“.
Ты-то знаешь, что в 1924 году первым из планеристов здесь сложил голову на планёре своей конструкции и постройки морской лётчик Клементьев, а теперь вот первым из дельтапланеристов погиб молодой харьковчанин Василий Дроздов. И хоть он сам виновен в своей гибели, я кричу: «Вечная память дерзновенному!»
Поистине прав Пушкин:
Всё, всё, что гибелью грозит,Для сердца смертного таитНеизъяснимы наслажденья…(Вспомнилось, как мы с тобой и Наденькой Красновской были в Доме кино и как ты воодушевлённо говорил нам о глубинном смысле этих потрясающих строк.)
А изобретение это гениальное. Это не возврат! Усовершенствовать нечего — можно только портить.
И вот какая родилась мысль.
Пансионат у моря есть. Под горой оборудовать посадочные площадки, потеснив слегка виноградники. Сделать простейший подъёмник. При небольшой администрации и хороших тренерах гора в Коктебеле обрела бы вторую авиационную жизнь! Лучшего места для дельтапланеристов и искать не надо.
Я полон оптимизма и отчаянных идей. В выходной день исходил здесь все тропы. Запомнилась ночь в горах, беседа у костра со случайными знакомыми, чай из родниковой воды, южное чёрное небо и крупные звезды. В такие моменты забываешь, кто ты и где ты.
Обнимаю, твой Жос.
P. S. Вчера не отправил тебе письмо, зато сегодня воплю от радости: удалось попарить на дельтаплане!.. Приземляясь, упал, но ушибся не больно. Охоту не отбил!
Будь! И мне пожелай того же».
Читая письмо, Стремнин представил задорно смеющиеся, с искорками глаза друга, его вихрастую, выгоревшую шевелюру, ещё более выгоревшие баки и усы, заведённые Георгием будто для того, чтобы прятать в них непокорную, вечно рвущуюся наружу улыбку и облупившийся нос. Не откладывая, Сергей написал Жосу, что надумали они с Серафимом Огарёвым и Евграфом Веселовым в отпуск отправиться на Эльбрус покататься на лыжах. В письмо вложил вырезку из «Комсомольской правды» под заглавием «На крыльях — с Эльбруса». В ней говорилось:
«Впервые в мире групповой полёт на дельтапланах с вершины Эльбруса совершили Виктор Овсянников, Александр Амбуркин, Олег Болдырев, Михаил Котельников и Владимир Граф. Поднявшись со своим громоздким снаряжением на восточную вершину Эльбруса, они погожим августовским днём стартовали вниз. Необычная стая пролетела над ледниками и каменными осыпями Эльбруса… Самый дальний полет совершил руководитель группы, ленинградский инженер, мастер спорта В. Овсянников, пролетевший 25 километров и эффектно приземлившийся в самом центре стадиона турбазы „Иткол“.
Заканчивалась заметка так:
«Ещё никому в мире не удавалось совершить полет с такой высоты одновременно группой спортсменов».
На полях газетной вырезки Сергей написал:
«Не пойми, что подзадориваю тебя — будь осмотрителен и аккуратен в своих балансирных полётах: хоть ты и лётчик, а учиться летать на этой штуке, очевидно, нужно сызнова?! Не так ли?.. И всё же… хочу зажечь тебя идеей побывать с нами на Эльбрусе… Вот бы порадовал нас и собой, и своим дельтапланом!
Выходя как-то из ангара, Тамарин нос к носу столкнулся с Верой Гречишниковой — программисткой из лаборатории профессора Ветрова, отчаянной авиаспортсменкой, чемпионкой Союза по высшему пилотажу. Она почему-то вспыхнула и опустила глаза, но он не придал этому никакого значения и чуть подался в сторону, чтобы пропустить её — вечно устремлённую куда-то и озабоченную. Но она задержала его, вскинув свои «квадратные» глаза.
— Жос!.. А мне все снятся полёты на ваших скоростных самолётах!
— Понимаю, — кивнул он. (Тамарин, очевидно, и не догадывался о её симпатии к нему, но он хорошо знал о её страстном желании стать лётчиком-испытателем института.)
Она заговорщически прищурилась, и на лице её возникло некое подобие улыбки. Жос подумал, что Вера могла бы быть даже привлекательной, если б немного занялась собой, сумела бы вытравить из глаз этот отпугивающий блеск фанатички летания и пробудить в них хоть намёк на кокетливую улыбку.
— Чего только во сне в голову не лезет! — сказала Вера. — Сижу я будто бы в приёмной нашего министерства и вижу на столе чистый бланк с подписью зама. И тут как током меня шибануло: «А что, если?..» Оглянулась по сторонам — никто не смотрит. Я цап этот бланк и спрятала на груди. А когда примчалась домой — настрочила на бланке предписание вашему начлету предоставить мне тренировку и зачислить в отряд лётчиков-испытателей… Как тогда, помнишь?..
— Ещё бы! — Тамарин криво ухмыльнулся.
— И вот, Жос, будто бы мы с тобой в полёте на МиГе, и ты кричишь мне: «Рассчитывай на посадку без двигателя!» — сам переводишь РУД на холостые обороты.
И вижу, чувствую как, «сыплется» к земле истребитель… Нос МиГа круто смотрит вниз, земля под ним идёт медленно кругом… С тоской в сердце вижу, что не успеваю развернуть машину точно по полосе… И тут ты выхватываешь у меня управление и кричишь с издёвкой: «Эх, Верка, а летать-то ты и не умеешь!»
В ознобе, с бешеным биением сердца я проснулась.
Видя перед собой её кричащие глаза, Тамарин почувствовал неловкое смятение. Захотелось сказать хоть что-то в утешение:
— А!.. Сон есть сон!.. Выбрось из головы… Мог ли я теперь крикнуть тебе такое: ты ведь чемпионка Союза по высшему пилотажу!..
Она же захлопала ресницами, быстро отвернулась и, рванув ручку двери, прошмыгнула в сумрак ангара.
Тамарин несколько секунд смотрел ещё на дверь, за которой она исчезла, ничего не понимая, а потом, с тем же недоумением на лице пошёл своей дорогой.
Все в институте знали, что Вера писала эмоциональные письма в высокие инстанции. Однажды после очередного её обращения последовал вызов к заместителю министра. И хотя было заметно, что в душе зам «рвёт и мечет», он повёл сдержанный и настоятельный разговор, убеждая молодую женщину сосредоточить хлещущую через край энергию на инженерной работе, намекнув даже на то, какие средства государство затратило на её высшее образование.
Вера выслушала заместителя министра, не отрывая от его лица своих расширенных глаз, а когда он смолк, сказала:
— Александр Александрович, вы могли бы уговорить пьяницу, чтоб он больше не прикасался к водке?.. Если вы способны это сделать, тогда и я готова вас слушать сколь угодно и, может быть, допущу мысль, что вы и меня в конце концов убедите не добиваться испытательной работы… Пока же вы напрасно потратили слова, не убедив меня ни в чём, и я прошу вас не чинить мне препятствий и дать возможность вести лётно-испытательную работу в институте.
Не трудно вообразить, какое раздражение вызвали её слова в душе заместителя министра, человека тоже эмоционального, самолюбивого, не всегда сдержанного и необычайно подвижного. Все же он схватил письмо и черкнул наискось: