Чтение онлайн

Потом он провожал Надю домой. Они шли тихими переулками, и он читал, что приходило на память, а она поглядывала на него с теплотой, которая была для него ценней всех благ на свете.

Если мамы не было дома, он заходил к Наде. Но мамино отсутствие случалось редко. И, обыкновенно, попровожав друг друга, они целовались в тени дерева у подъезда, и Надя исчезала, не обернувшись. Он ещё долго потом вглядывался в её светившееся окно.

Потом ему вспомнился разговор с одним скульптором.

Они с Наденькой в тот день были на художественной выставке в Манеже. Внимание привлекла скульптура солдата. Обошли её кругом и опять разглядывали лицо воина. Надя тихонько сказала: «Как это Вихореву удалось положить печать близкого конца на это мужественное лицо?»

Чуть в стороне от скульптуры стоял её автор, и они подошли к нему.

— Солдат ваш должен умереть? — спросил Тамарин.

— По идее… да. Он ранен смертельно.

— Но смерти здесь нет, — возразил Тамарин, сжимая Наде руку. — Солдат в отчаянном порыве, хочет стрелять…

— Смерти и не должно быть! — подхватил скульптор с воодушевлением. — Солдат не знает, что она уже рядом!

— Пожалуй…

— Он всё ещё в азарте атаки…

Скульптор, совсем молодой человек, лет двадцати пяти, конечно же, не воевал. Войну видел только в кино. Откуда такая страстная убеждённость?.. Откуда эта глубокая проникновенность в состояние души смертельно раненного солдата?

Тамарин снова и снова вглядывался в скульптуру, переводил взгляд на её творца, ему хотелось разглядеть сердцевину этого самого редкостного дара — таланта. «Да, — думалось ему, — только таланту подвластно передать даже то, чего он сам не видел, не слышал. И передать живее, острей, обобщенней, куда более впечатляюще, чем это могло быть в реальности… „Талантливо воспроизведённый миг жизни приобретает вечность в искусстве!“

Там, на выставке, они и познакомились. Тамарин представил Вихореву Надю, а она не удержалась и с милой непосредственностью шепнула скульптору, что её друг, Георгий Тамарин, лётчик-испытатель, изобретатель, конструктор… Георгий тогда взглянул на неё, может быть, впервые с укором: «Зачем ты это, Надя?.. Это ведь к разговору не имеет никакого отношения!» А Вихорев воскликнул: «Наоборот!.. Это для меня необычайно важно!»

И, зажегшись идеей, скульптор схватил его за локоть:

— А вам, скажите, случалось чувствовать этот момент?!

— Пожалуй. — Он почему-то сразу понял, что имел в виду скульптор.

— Ну и как? — лицо скульптора напряглось.

— Так же. Вы это правильно передали. О смерти мысли нет. И боли не чувствуешь. Великое удивление, что ли, охватывает: «Как?.. Неужели?.. Не может быть?!»

— Но как всё-таки в вашем конкретном случае происходило? — глаза Вихорева за стёклами очков ещё более округлились.

— В конкретном?.. У меня, конечно, было не совсем это … Просто пришлось однажды сажать горящий самолёт — истребитель. Скольжу по земле с поломанным шасси, а огонь уже в кабине… Я — за пряжку ремней: штифт замка не выдёргивается… «Как?.. Неужели?.. И так вдруг нелепо?!» На мне горит одежда, пламя полыхает перед лицом, а я спокойно — так во всяком случае мне показалось, даже как будто замедленно, как на телеэкране выделяют острейшие моменты в матче, рассматриваю пряжку, Улавливаю, в чём дело, и выдёргиваю штифт… Фонарь уже раскрыт, я переваливаюсь за борт… Перекатываюсь, качусь по земле, пытаясь сбить с одежды пламя… А самолёт прополз ещё метров пятьдесят и взорвался…

И вот тут, после всех этих удивительно ясных подробностей, которые возникли у Тамарина в голове, он вдруг вспомнил о страшном падении…

Даже закрыл глаза и замотал чуть-чуть головой. Лежал так долго, напрягая память. Потом губы его исказились гримасой, отдалённо напоминавшей улыбку, и он прошептал:

— А что?.. И здесь так было… Выходит, я тогда скульптору не наврал… Даже Надю не вспомнил!.. Одна только мысль: КОЛЬЦО ! И тут же изумление: «Как?.. Неужели?.. Так нелепо?!»

Мысли его тщетно пытались восстановить последовательность всего происшедшего, но обломки их, словно плитки разбитой мозаики, никак не собирались в последовательную картину. И вдруг… даже в сердце кольнуло!.. «Постой! А как же Вера?!» Но логическая догадка, что он не мог выпрыгнуть раньше неё, несколько успокоила. «Да, да… кажется, я на неё даже ругался… Ну, конечно же!.. Она выпрыгнула первой, и я стал вылезать… Господи, боже мой!..» — Он почувствовал стук в висках и испарину на лбу.

— Вы опять бредите… Вам плохо?.. — спросила сестра.

— Нет, нет… Это не бред… Я так…

— Ну раз вы проснулись, давайте сделаем все наши дела: утку, температуру, укольчик…

При первой процедуре он опять едва не потерял сознания от страшной боли в спине, но у сестры был наготове шприц, и она притупила боль. Из головы все испарилось; как-то мягко стало вокруг, облачно, зыбко, и он будто уже видел себя со стороны, не чувствуя ни к себе, ни к миру ни малейшего сострадания.

Сколько-то длилось забытьё, и, быть может, он даже поспал, но когда все яснее стала проявляться тупая боль, тут и вернулась к нему ясность мысли.

Представилось, что он калека и сможет передвигаться только на кресле… (Вспомнилась даже фотография президента Франклина Делано Рузвельта.) Бросило сперва в жар, потом в холодный пот… «Тогда прощайте, мечты о полётах на птичьих крыльях!.. И кому я такой буду нужен?!.. Да и нет у меня никого близких… А Надя?! О, господи!.. Зачем же губить её, юную, такую прекрасную!.. Нет, если так — к чёрту!.. Все к чёрту!.. Не хочу быть никому обузой!..»

Жалел ли он себя? Он задумался и об этом. Нет, не жалел. Жалел ли Надю?.. Нет. Она молода, и время, в конце концов, лечит. Ему нестерпимо было жаль их обоих вместе, даже, вернее, их такое удивительное понимание, которое становилось таинством.

«Что за нелепость? — сетовал он на судьбу. — Люди ищут друг друга, кажется, что находят, через какое-то время убеждаются, что они антиподы, что их совместная жизнь далее немыслима… И что же?.. Разбегаются?.. Ничуть! Казнят друг друга за то, что оба так жестоко ошиблись… Да ещё и следят, чтобы не дай бог ни одна из сторон не прозрела, не выскочила за пределы стеклянной банки… Потом, попривыкнув и ещё более отупев, начинают расточать свою злобность на все живое, счастливое, весёлое, что ненароком попадается им на глаза. Теперь уж они ненавидят и друг друга, и свою банку, в которой сидят, будто фаланга и скорпион, и весь мир с солнечным светом, с дождиком, снегом, морозом и ветром… „Проклятущее солнце“ растопляет… „Проклятущий дождь“ напоминает о радикулите… „Проклятущий мороз“ ещё более леденит им душу… „Проклятущий ветер“ вовсе валит с ног!