Чтение онлайн

У него никогда не было двоюродных сестёр.

Расписываясь в получении, он не мог оторвать глаз от мелких острых букв, которыми был тщательно исписан желтоватый бланк.

Получатель заказа — Нецветов Виталий Георгиевич.

От кого — Измайлова Любовь Никитична.

Адрес… Телефон…

Кем приходится заключённому — двоюродная сестра…

Ещё через две с половиной недели Виталику принесли телеграмму, отправленную с почты, находящейся в двух троллейбусных остановках от тюрьмы, в тот же день, что и первая передача через магазин.

У Моррисона была своя версия случившегося.

Он не верил в случайные совпадения и, как и следователь Люблинской прокуратуры, был убеждён в виновности Виталика Нецветова.

Но Моррисон знал больше, чем следователь, о событиях, которые привели Виталика в заснеженный двор в пять часов утра. Поставив во главу угла тот факт, что и Виталик, и потерпевший были родом из одной и той же бывшей республики Союза, Моррисон твёрдо и однозначно связал убийство в Люблино с исчезнувшей диссертацией Георгия Нецветова. Впрочем, этой версией он не делился со следственными органами, рассудив, что ему они могут только помешать.

Оставалось только выяснить, когда и как в советском прошлом могли пересекаться пути Георгия Нецветова и Ахмеда Абдулкеримова.

Прямая связь между ними не прослеживалась, но Моррисон был уверен, что её не может не быть, надо только хорошенько искать — в России, в Узбекистане, везде.

Он будет долго, упорно и безрезультатно идти по этому ложному следу, и так до конца никогда и не убедится в том, что был неправ…

В какую бы точку земной поверхности ни заносили Моррисона зигзаги его судьбы и интересы Североатлантического Альянса, была традиция, которую он соблюдал свято и, если бы однажды её пришлось нарушить, отнёсся бы к этому нарушению с почти суеверным страхом. Хотя вера в подобное не была в целом присуща прагматику Моррисону, но имелась единственная примета, приносившая ему удачу.

Рождество он должен был встречать с семьёй, в своём двухэтажном коттедже в пригороде Лондона.

Это было обязательно, независимо от того, сколько предстояло важных дел, Уильям делал всё от него зависящее, чтобы освободить последнюю неделю декабря и не позже двадцать четвёртого числа прилететь на родные берега туманного Альбиона.

В этом году дел тоже планировалось немало. Впереди были долгие дни в поисках крупиц информации в уцелевших узбекских архивах, установление круга общения Абдулкеримова на Родине (круг общения Нецветова-старшего в Средней Азии Моррисон себе представлял), розыск десятков людей, которых разбросали по стране и миру проклятые девяностые годы…

А пока Уильям Моррисон летел домой.

Рейс «Бритиш Эйрвэйс» вылетал рано утром. В международный аэропорт Шереметьево Моррисон приехал заранее и до начала регистрации дремал в удобном кресле в VIP-зале ожидания.

…Ему снился странный и страшный сон.

Ему снилась война, и на этой войне он убивал Виталика Нецветова.

Во сне Виталик выглядел старше своего возраста. Он стоял босиком на фоне разрушенных кварталов, за которыми плескалось море (откуда, чёрт побери, в Фаллудже взялось море? Там до него больше пятисот километров), в руках он сжимал бессмысленную уже винтовку — Уильям почему-то знал точно, что у сторонников свергнутого диктатора (ТМ) больше не осталось патронов. Но Виталик по непонятной причине не бросал оружие, а шёл прямо на Уильяма, произнося, почти выдыхая слова написанной сотню лет назад русской песни, и люди, шедшие за ним, трое или четверо, повторяли с жутким акцентом, отчаянно резавшим слух утончённого лингвиста Моррисона: Posledniy parad nastupaet… Уильям снова и снова стрелял в Нецветова из пистолета, он уже перезаряжал вторую обойму, но пули проходили сквозь него, не причиняя ни малейшего вреда, как будто он не был человеком из плоти и крови, и его нельзя было убить из огнестрельного оружия. Уильям стрелял, а Нецветов всё шёл и шёл, и обугленные бетонные скелеты стен за его спиной страшно смеялись в лицо Уильяму пустыми глазницами окон…

Моррисон вздрогнул и проснулся.

Объявляли регистрацию на его рейс.

За окнами здания аэровокзала падал последний снег две тысячи пятого года, а враг его находился в следственном изоляторе ИЗ-77/2 Управления Федеральной службы исполнения наказаний по городу Москве, в народе более известном как Бутырская тюрьма.

И только из радиоточки в одном из кафе аэропорта, провожая Уильяма Моррисона домой, доносился голос звезды российской эстрады, певшей о том, что жизнь кончается не завтра.

Став счастливым обладателем двух десятков почтовых конвертов, Виталик написал три письма. Первое, короткое — Любе, с благодарностью за передачу, второе — матери и третье — Марине.

В письмо Любе он вложил заявление на имя Маркина о выходе из рядов Молодёжного альянса по собственному желанию и просил её передать бумагу лидеру организации.

О чём ещё ей писать, Виталик не знал.

Люба писала письма мелким аккуратным почерком, узкими угловатыми буквами с сильным нажимом, так же, как заполняла бланки передач, писала регулярно, не реже, чем раз в неделю.

Письма её были светлыми, нежными и даже оптимистичными, но, перечитывая их по много раз долгими зимними вечерами, Виталик не мог отделаться от чувства, что на воле происходит что-то, что Люба от него скрывает. К концу зимы из её писем совершенно пропала информация о том, что происходит в организации, девушка даже не ответила, выполнила ли она его просьбу и передала ли Маркину заявление о выходе из организации. Виталик не понимал, связано ли это с недоверием Любы к переписке через цензуру, или происходит что-то, о чём она не хочет писать.

Он склонялся ко второму варианту, потому что о выборах в Преображенском округе Люба написала подробно, на шести листах, и цензура это письмо пропустила.

В день выборов она была наблюдателем на участке.

Это были первые в России выборы, где подсчёт голосов проводили не вручную, как обычно, а с помощью аппаратов со звучной аббревиатурой КОИБ, расшифровывавшейся, как «комплекс обработки избирательных бюллетеней».

Заполненные бюллетени не опускали в стандартную урну, а вставляли определённой стороной в щель ящика, поглощавшего их с непривычным жужжанием.

Ящик был соединён с модемом, и неплохо разбиравшийся в подобной технике Андрей Кузнецов отметил, что в течение дня голосования модем работал, но не на отправку данных, а на приём.

«Ты же понимаешь, что это значит», — написала Люба и поставила смайлик в конце строки.

Участок, где она дежурила, располагался в школе на самой окраине Москвы, минутах в пятнадцати езды на автобусе от метро «Щёлковская», где они встречались в половине седьмого утра — в половине восьмого наблюдатели должны были занять свои места на участках.

Дежурство длилось почти сутки — кому как повезёт. В восемь утра начиналось голосование, в восемь вечера заканчивалось, и они должны были присутствовать при подсчёте голосов и получить на руки копию протокола участковой избирательной комиссии.

Подсчёт голосов заканчивался далеко за полночь. Люба жила недалеко и ещё успевала на метро, и Дима с Андреем ночевали у неё.

Предварительные результаты были объявлены на следующий день. Впрочем, Виталик знал их ещё до её письма — за этими выборами он следил в теленовостях.