Чтение онлайн

Разнятся мнения Цицерона и Квинтилиана и в вопросе о прогрессе ораторского искусства. Цицерон в своей истории красноречия рисует картину постепенного плавного развития ораторского искусства на его пути к совершенствованию, также как искусства скульптуры и живописи. Лучшее он видит впереди, ибо «только что возникшее не может быть совершенным» («Брут», 70–72, 26–35). Квинтилиан, безусловно, поддерживает эту концепцию общего развития ораторского искусства. Однако у него гораздо отчетливее выражена концепция расцвета, упадка и возрождения красноречия. Высший расцвет его относится ко времени Цицерона, и он стремится, в противовес модному новому красноречию, восстановить старый, цицероновский идеал. «В неизменном последствии грядущих времен, что найдется совершеннее того, что уже было?» — вопрошает он (XII, 1, 21).

Убежденный сторонник классического стиля, Квинтилиан ищет в художественных совершенствах произведений классической поры законы искусства и призывает воспроизвести их. Поэтому ведущим принципом развития языка и литературы он признает принцип подражания лучшим образцам классического наследия, опираясь на которые можно сделать следующий шаг на пути совершенствования: «Прежде чем взойти на следующую ступеньку, нужно остановиться на предыдущей» (IX, 3, 55). Свой эстетический идеал Квинтилиан видит, в противоположность Цицерону, в прошлом; и тем не менее он поддерживает законы новаторства в образовании стиля, утверждая, что в искусстве возможно не только повторение, но движение вперед, что искусство речи не статично, оно развивается непрерывно в соответствии с условиями и духом своего времени, направлением общественной мысли и вкусами современников. Говоря о многообразии форм и видов искусств и произведений, Квинтилиан приходит к выводу, что все они имеют своих художников и своих почитателей, «поэтому-то до сих пор еще не было совершенного оратора; и не знаю, не следует ли того же заключить о всякой науке и искусстве, не только потому, что в одном лучше то качество, в другом иное, но и потому, что не всем одна форма нравится, отчасти по обстоятельствам места или времени, отчасти по рассуждению и вкусу каждого» (XII, 10, 2).

Квинтилиан придавал большое значение красноречию как полезному средству воспитания в духе добра и высокой нравственности, а значит считал его орудием общественного прогресса. Оно не может ни исчезнуть, ни оставаться неизменным, а будет продолжаться, развиваясь и обогащаясь, принимая все новые формы согласно требованиям своего времени, «хотя бы и не было надежды превзойти Цицерона», говорит он в своем последнем напутствии оратору (XII, 11, 30). Однако тенденция возврата к прошлому («кто, найдя лучшее, ищет иного, тот хочет худшего» — II, 15, 38) не могла способствовать развитию красноречия.

Усилия Квинтилиана, направленные к реформе красноречия путем возвращения его к классическим образцам римской прозы, а именно к цицероновским стандартам, не принесли ожидаемых результатов. Несмотря на оптимистическую настроенность Квинтилиана («и сегодня есть настоящие ораторы, которые могут соперничать с древними» — X, 1, 122) и его горячее желание сравниться со своим великим предшественником (XII, вв. 5), следовать ему он не смог и потерпел неудачу в своей попытке возродить красноречие прошлого поколения. В период империи на римской почве уже не было места для осуществления ораторского идеала Квинтилиана. Поэтому его призыв к классике не сыграл прогрессивной роли. Опора на прошлое не стимулировала дальнейшего развития литературы, обрекая ее на подражательство, на отказ от самостоятельного творчества.

Квинтилиан пытался создать свое произведение как реакцию против нового стиля красноречия в Риме, призывая возродить цицероновские нормы. Конечно, призыв к изучению Цицерона оказал свое благотворное влияние на современную ораторскую речь, что видно по стилю сочинений ученика Квинтилиана Плиния Младшего. Но в дальнейшем эта классицистическая реакция лишь способствовала утверждению в ораторском искусстве архаистического направления, возглавляемого Фронтоном, уводящего литературу от острых современных проблем назад, к прошлому.

К сожалению, мы не имеем возможности проверить, насколько теоретические положения Квинтилиана оправдывались его собственной практикой, как это сделано в главе о Цицероне. Речи Квинтилиана не сохранились, как не сохранились и другие ораторские произведения I в., с которыми их можно было бы сопоставить. Поэтому составить впечатление о практике красноречия этого времени достаточно трудно. Единственное дошедшее до нас ораторское произведение — «Панегирик императору Траяну» Плиния Младшего дает лишь весьма относительное представление о том, как претворились в практику римских ораторов теоретические постулаты Квинтилиана. Служить критерием его красноречия в силу своего претенциозного характера оно не может, скорее свидетельствуя о том, насколько безуспешной оказалась попытка Плиния, следующего советам своего учителя, воспроизвести цицероновскую манеру речи в изменившейся исторической обстановке, когда политическая роль красноречия свелась к произнесению хвалебных и увещевательных речей в честь императора.

Плиний Младший (62-ок. 114 г.) начал свою ораторскую деятельность совсем молодым, девятнадцатилетним юношей, выступая в суде центумвиров с обвинительными и защитительными речами в гражданских процессах. К сожалению, речи эти до нас не дошли, а ведь именно по ним было бы возможно проследить соотношение ораторской практики конца I в. с риторической теорией. По-видимому, Плиний оставался верен своей профессии судебного оратора до конца жизни, совмещая ее с административными обязанностями государственного деятеля, — он занимал ряд важных постов от квестора до императорского наместника в малоазийской провинции Вифинии [121] . Как представитель привилегированных слоев римского рабовладельческого общества Плиний в своей ораторской деятельности отражал интересы именно этих слоев.

В письмах Плиния имеются упоминания об опубликовании его речей по делу о наследстве, двух торжественных и нескольких политических (всего названо 15 речей); например, он выступил по делу о вымогательствах с провинций против Бебия Массы, за что чуть не поплатился жизнью [122] , после смерти императора Домициана он смог вести дело против доносчика Публия Церта (п. VI, 33, 1; I, 8, 2; IX, 13 и др.).

Из писем явствует, что судебные речи Плиния при произнесении были кратки, потому что и условия судебного процесса и реальные темы речей исключали всякую пространность и риторические излишества. «Слушатели обыкновенно требуют одного, а судьи другого» [123] , — говорит он (п. II, 19, 8–9; III, 18, 6).

Впоследствии речь, произнесенную в суде (actio), Плиний готовил к изданию, и она, построенная уже по иному принципу, иначе и называлась — oratio. В процессе подготовки речи для рецитаций и издания Плипий пересматривал ее, исправлял, тщательно обрабатывал стилистически, в соответствии с требованиями литературной речи и правилами ораторского искусства и, кроме того, в угоду вкусам современников (п. VII, 17, 7; VIII, 13; 1,8; II, 5; VI, 33; IX, 4, 10, 15, 28). В ряде писем он говорит о своей манере расширять речь после ее произнесения (п. IX, 28, 5; И, 5, 25; IV, 9, 23 и др.).

Из слов Плиния можно заключить, что он гордился своим ораторским искусством, успехом своих речей у публики, в особенности у молодых людей, которым он служил образцом (п. IV, 16, 26; VII, 17, 2, 7, 15; II, 19, 2; IV, 21, 3; IX, 13; I, 2, 6; VI, 11). До опубликования речи Плиний распространял ее среди друзей, рассчитывая на их компетентную и всестороннюю критику (п. VIII, 21, 4–5; I, 8; II, 5 и др.).

Характерно, что Плиний обращался с речью не к широкой публике форума, как Цицерон («Об ораторе», 111,37,151), а к присутствующим на суде центумвирам или к узкому кругу близких людей, которых приглашал на рецитации. Для пего, как и для Квинтилиана (II, 12, 10), важно было мнение не народа, но избранников (п. VII, 17,12). Он пишет, например, посылая какую-то свою речь Маврику на просмотр: «Для слуха невежд тут нет ничего приятного, но люди сведущие должны получить удовольствие тем больше, чем меньше его получат несведущие. Я же, если решу прочесть свою речь, то приглашу самых образованных» (п. II, 9, 8–9). Правда, он не отказывает толпе в некоем большом коллективном здравом смысле и даже говорит, что с уважением относится «и к простым людям в грязных, замаранных тогах» (п. VII, 17, 9–10).

Таким образом, речь издавалась в иной форме, чем произносилась. Живая actio в суде превращалась в искусное ее переложение — oratio, т. е. в настоящее эпидейктическое сочинение, имеющее целью произвести впечатление на слушателей и читателей, поразить их воображение, словом, как выразился Цицерон, «показать предмет к их удовольствию» («Оратор», II, 37). Отсюда та неуемная изобретательность Плиния в изыскании эффектных средств выразительности, то широкое применение риторических фигур и тропов, перефразирование одной и той же мысли в различных вариантах и многословие, что так отличает его стиль, хотя и не вполне согласуется с его теоретическими постулатами.