Чтение онлайн

«Никто не может ввести в заблуждение всех людей, как и все не могут обмануть кого-нибудь одного» (Nemo omnes, neminem fefellerunt).

Для стиля Плиния типичен этот художественный прием повтора одних и тех же звуковых сочетаний, одних и тех же слов, симметричное расположение их внутри фразы: «У тебя есть друзья, потому что ты сам друг» (Habes amicos, quia amicus ipse es — гл. 85).

В «Панегирике» есть и персонификация («Пусть Нил, если захочет, держится в пределах своего русла» — Si volet Nilus… — гл. 31), и градация («К голосам консуляров легко присоединят свои голоса целые города, народы, племена» — …urbes, populi, genles inseruntur — гл. 71), и синекдоха («Всем видно, что статуи Цезаря сделаны из такого же металла, как и статуи Брутов и Камиллов» — Visuntur eadem е materia Cesaris statuae qua Brutorum, qua Camillorum — гл. 55), и другие тропы и фигуры: метонимия, апостроф, хиазм, метафора, позволяющие создать нужное впечатление.

Необыкновенная концентрация риторических прикрас, характерная для «Панегирика», придает ему особую торжественность, вполне оправданную в похвальном слове. Тем не менее безудержный поток антитез, сентенций и прочих стилистических средств, отличающих азианский стиль, делают речь высокопарной: антитезы порой надуманны, чрезмерное количество перифрастических оборотов одной и той же мысли утомительно и порой неуместно, патетические восклицания и риторические вопросы слишком часты.

Впрочем, для нас важна не столько эстетическая оценка языка Плиния, сколько характеристика его как определенного этапа в сложном и противоречивом процессе борьбы литературных стилей на пути развития художественной прозы. Влекомый разнородными тенденциями своего века, Плиний, сам проникнутый недостатками современной литературы, воспроизводит те самые ошибки, которые критикует. Склонность его к поэтизации речи, усиленному использованию сопутствующих поэзии средств, любовь к сентенциозной и антитетической речи выдает влияние на него «нового стиля», в частности Сенеки-философа.

Плинию так и не удалось достичь высоты своих великих образцов. Возродить цицероновское красноречие не помогли ни наставления Квинтилиана, ни собственная практика. Это свидетельствует о бессилии классицистического направления в I в., о тщетных и безрезультатных усилиях его поборников. Эпигонствующая литература с ее поверхностным подражанием классике безусловно уступала классической и по общественной значимости своего содержания, и по художественной ценности.

Крупнейший римский историк, Корнелий Тацит (ок. 54 г. н. э. — 123 г. н. э.), прежде чем стать им, был видным судебным адвокатом и пользовался славой талантливого оратора. Плиний Младший, признавая его своим учителем и образцом, называет его eloquentissimus оратор, чья громкая слава была в расцвете уже в конце 70-х годов, у кого учились искусству красноречия, чьим речам было присуще торжественное достоинство и величавость («Письма», II, 1, 6; II, 1, 17; IV, 13; VII, 20).

Вполне понятно, что такой оратор не мог оставаться равнодушным к судьбам римского красноречия, к вопросам его теории и практики. К стройному хору голосов писателей I в. н. э., признающих спад красноречия в послереспубликанский период, присоединился и его голос. Однако, сознавая упадок красноречия и оценивая его причины, Тацит был, пожалуй, единственным, кто в то же время высказал мысль о том, что этот упадок способствовал созданию «нового стиля», который он и попытался впоследствии воплотить в своих исторических сочинениях. Он был, также как и его друг Плиний Младший и Квинтилиан, поклонником Цицерона — оратора, писателя и философа, но, в отличие от этих поборников классицизма, не превозносил Цицерона как единственный и непререкаемый авторитет, находя в нем ряд недостатков, и не стремился к возрождению цицероновского красноречия, понимая, что нормы цицероновского языка, высочайшее достижение своего времени, будучи канонизированными, тормозили дальнейшее развитие языка и литературы. В результате поиска новых форм для нового содержания, во многом отступая от норм цицероновской латыни, он создал собственный, выразительный и динамичный, неповторимо тацитовский стиль, в котором изящество классического языка виртуозно сочеталось со смелостью и утонченностью нового стиля.

Ораторских выступлений Тацита не сохранилось, как не сохранилось и упоминаний о них у позднейших писателей. Но дошло до нас, хотя и в неполном виде, его раннее сочинение «Диалог об ораторах» («Dialogus de oratoribus») в 42 главах, посвященное вопросам теории и практики красноречия и, главным образом, рассуждению о причинах упадка современного ораторского искусства. Другие сочинения Тацита принадлежат не ораторскому, а историческому жанру, однако и в них подтверждается интерес его к искусству речи. Мысли автора «Диалога об ораторах» вполне согласуются с мыслями историка, колеблющегося между ностальгией по ушедшему в прошлое и реалистическим приятием настоящего.

Вопрос о принадлежности «Диалога об ораторах» Тациту, долгое время занимавший исследователей, в настоящее время решен положительно. Аргументы, приводимые в защиту аутентичности сочинения, достаточно обоснованны и сомнения не вызывают [136] . Но если по вопросу авторства «Диалога» среди ученых достигнуто единство во мнениях [137] , то по вопросу установления даты сочинения прения продолжаются: она определяется лишь весьма приблизительно, колеблясь между 96 и 105 г. н. э. Доводы исследователей в пользу той или иной даты приводить здесь нет надобности — столь они разноречивы [138] ; представляется все же наиболее приемлемой датировка Р. Сайма [139] , который относит время составления «Диалога об ораторах» к правлению Траяна, а именно к 101 г. — году консульства Фабия Юста, кому адресовал Тацит свое сочинение в ответ на его просьбу объяснить причины упадка красноречия в Риме в послереспубликанский период. Не решаясь изложить свое собственное мнение и оценить причины упадка своими усилиями, Тацит сразу оговаривается, что ограничится пересказом беседы н а эту тему четырех сведущих и красноречивейших лиц, которую ему будто бы довелось услышать в свои молодые годы, приблизительно в 74–75 гг. [140]

Таким образом, «Диалог об ораторах» — это как бы взгляд назад, воспроизведение услышанной беседы-спора более чем двадцатилетней давности. Тацит в нем вновь поднял волнующий вопрос о судьбах римского красноречия, о его сущности и месте в общественной жизни и о причинах его упадка, отразив тем самым актуальную полемику времени, спор литературных направлений — классицизма и «нового стиля».

Сочинение написано в форме дискуссии между представителями различных школ ораторского искусства. Все участники разговора — исторические лица: оратор и поэт Куриаций Матерн, разочаровавшийся в ораторском искусстве и решивший всецело посвятить себя поэзии, ораторы из Галлии — Марк Апр, модернист, и Юлий Секунд — видные представители судебного красноречия и учителя Тацита, наконец, Випстан Мессала — римлянин знатного происхождения, поклонник республиканского красноречия.

Действие происходит в доме Матерна на следующий день после публично произнесенной им трагедии о Катоне Младшем, любимом герое сенатской оппозиции I в. Апр и Секунд, друзья Матерна, опасаясь за то, что он мог вызвать этой трагедией недовольство в придворных кругах, пришли к нему, желая убедить его оставить поэзию, как никчемное и небезопасное занятие, и вновь обратиться к ораторской деятельности. Апр доказывает превосходство красноречия над поэзией, говорит о его пользе обществу, безопасности и жизненности, о славе, власти и богатстве, легко приобретаемыми ораторами и трудно дающимися поэтам (гл. 5–10). Матери, защищая от нападок Апра поэзию, говорит о наслаждении, приносимом ею, о прочности славы поэтов, приводя в пример славу Вергилия; он осуждает корыстное и кровожадное судебное красноречие современных ораторов, порожденное порчей нравов, предпочитая «благостное общение с музами в лесах и рощах тревожной и всегда настороженной жизни ораторов» в городе (гл. 11–13) [141] .

В это время приходит Мессала и присоединяется к спору: он критикует современное ораторское искусство, противопоставляя ему древнее. Беседа, таким образом, переключается на спор о сравнительной ценности «древнего» (т. е. республиканского) и «нового красноречия» (гл. 15–35). Апр выступает с защитой современного красноречия, подчеркивая, что и древние в свое время были новаторами. Он доказывает историческую закономерность изменившихся форм красноречия в зависимости от перемен времени и вкусов общества, требующего теперь от речи изящества, сжатости, блеска, остроумия, сентенций, поэтических красок, и отмечает недостатки древнего красноречия, его унылость и бесцветность. Мессала, напротив, настаивает на том, что красноречие той поры превосходит современное. Здесь начинается разговор о причинах ухудшения красноречия. Мессала их видит в недостатках образования, в неразумном преподавании в риторических школах, где ученик, декламируя на выдуманные темы, заботится только об изощрении голоса и языка. Современным ораторам, говорит он, не хватает теоретических знаний, также как пе хватает им практического опыта. Конец речи Мессалы утерян.

После лакуны (гл. 36) спор заканчивает уже Матерн [142] , который дает более глубокое объяснение причин упадка ораторского искусства в Риме, ставя красноречие в связь с политической жизнью. Эпоха республики с ее смутами, беспорядками, партийными разногласиями питала политическое и судебное красноречие; при изменившихся исторических условиях, когда уже не было ожесточенной борьбы политических группировок, не стало и серьезных тем, вдохновляющих красноречие; время процветания искусства речи безвозвратно миновало, но взамен пришли спокойствие и упорядоченность империи (гл. 36–41). Мессала намерен возразить Матерну, но беседу решено отложить до ближайшей встречи (гл. 42). Таким образом, все участники беседы, кроме Матерна, стоят за приоритет ораторского искусства над поэзией, хотя и признают его упадок. В определении причин упадка мнения их расходятся: каждый высказывает свою точку зрения, представляя тем самым характеристику типичных направлений в римском ораторском искусстве.