Чтение онлайн

— Никто не жалеет о своем выборе? Пока еще не поздно к ним присоединиться, — обеспокоенно спросил Пьетро.

Но все отвернулись, пряча заплаканные лица.

— Ладно, — вернул нас к реальности Эрг. — Нужен кто-то, кто будет прокладывать путь? У меня плечо в мясо, а Голгот еле на локтях приподняться может. Кто готов?

— Он самый! — ответил Караколь, хватая скрученную кольцами веревку, карабины, распоры, которые под шумок подавал ему Эрг. — Вперед за обезьянкой!

?

«Пока погода хорошая, то условия на Норске вполне терпимые, — говорил мне отец. — Но как только увидите, что небо затягивает, даже не думайте идти дальше. Копай-

те иглу и ждите, пока буря пройдет». Первые восемнадцать дней погода была на нашей стороне. Арваль видел в этом предзнаменование. И не он один. Нам повезло, что мы вышли на Норску в конце лета. В укрытом от ветра месте, в полдень было почти жарко. Отсвечивающее от снега солнце окрасило наши лица в красно-коричневый цвет. К тому же нам было довольно легко ориентироваться: карты были полные и точные. Видимость с вершин хребтов и перешейков отменная. После Антоновского пика, с которого полетел Голгот, технические трудности прекратились. На какое-то время. Мы шли по широкой долине на высоте двух тысяч метров, по словам Тальвега. Стада яков и мускусных быков побаловали нас вкуснейшим свежим мясом. Ястребы вылавливали зайцев-беляков. Соколы Дарбона лакомились сурками с красной шкуркой, которые встречались на незаснеженных участках. То был короткий промежуток счастья.

К Голготу быстро возвращались силы, и вскоре он был почти в былой форме. У него еще время от времени случались головокружения, и он валился на колени. Но быстро поднимался и отказывался от всякой помощи. Гематомы почти сошли. Ему трудно было поднять левый ледоруб, впрочем, как и Эргу: давало знать о себе плечо. Но ни тот, ни другой не обладали талантом жаловаться.

То, что и с Голготом такое могло приключиться, сблизило нас с ним. Его падение заполнило пропасть высокомерия, которая часто отделяла его от остальных. Не потому что он изменился. Внутри он по-прежнему чувствовал себя неуязвимым. И мы с недоумением и восторгом наблюдали за этой инстинктивной уверенностью после подобного падения. Просто первые два дня мы вынуждены были его нести, мы вытащили его с этой стенки, спасли. На эти два дня он превратился в обычного человека, в тело из плоти,

подверженной ранам. Как мы. Нас теперь было всего четырнадцать, и вся Орда сплотилась вокруг него. И все же напряжение между нами неминуемо возрастало в этих нечеловеческих условиях. Все мы реагировали на холод по-разному. Разброс акклиматизации к высоте особенно проявлялся на крутых склонах. На высокогорье Тальвег лучше других мог проложить траекторию. Голгот даже здесь сохранял свою манию к прямой трассе, в то время как топография требовала идти в обход. Передавая свои обязанности Трассера, он переходил к своей первой, примитивной и самой лучшей роли: он становился Тягачом. Силу его веры в Верхний Предел невозможно было описать. Она ошеломляла. Кто кроме него способен был нести в себе эту непоколебимую уверенность, что мы дойдем до конца? Когда мы подходили к вершине перевала, глаза у него светились так, словно мы проходили через ворота с надписью «Верхний Предел — Добро пожаловать!». Это вечно толкающее вперед остервенение никогда не покидало Голгота, и его одержимость распространялась на нас. Она тем сильнее укреплялась, чем больше отражалась в нас. После периода жгучих сомнений я снова и сам начинал в это верить. Мой оптимизм возвращался. А вот карты указывали на серьезное препятствие на пути. Перевал на высоте пять тысяч семьсот, до которого можно было добраться только одним путем: через кулуар Гардабера — склон под 60°. На верхнем хребте небо быстро затягивало. И мы скорее угадывали кулуар, чем видели его на самом деле: оледеневшая S, отделенная по обеим сторонам отрогами. Вертикальная горка длиной в две тысячи триста метров, которую нужно было пройти за раз. Ну фактически. Здесь выложиться нужно будет по полной. И мы начали подъем в самый неподходящий момент: в разгар бури.

)

Сдерживаясь на одном гвозде, Эрг изо всех сил пробивал ледяной панцирь горы. Острие ледоруба со скрежетом вошло на сантиметр, от проделанного отверстия разлетелась окалина, и ее тут же разметал шквал ветра. Я вонзился в зарубину, спазматически хватаясь за жизнь, как насекомое в стакане, и впервые в жизни стал молиться. Секунд через пять сводившая ногу судорога отпустила, мне удалось слегка повернуться спиной к склону и вдохнуть. За мной необъяснимым образом поднимались остальные. Это больше были не люди, не ордийцы, а просто холмики снега, ни одного различимого силуэта. Кривец нарастающими порывами дошел до пика и его рев напоминал скрежет металла по стеклу, затем краткий спад — и порывы снова покатились водопадом по поверхности склона. По щекам резанула картечь ледяной крупы, слезы выступили на глазах, мой подшлемник разорвало… А может он и так уже был разорван, я больше ничего не понимал.

Пьетро вышел первым из бесконечной белизны. Лица его больше не было видно. Затем появился Арваль, походивший на паука, надсекающего лед своими лапами, с обезумевшими желтыми глазами, что кричали единственным цветным пятном сквозь отверстие в деревянном шлеме. А Караколь? За ними шли бесформенные массы, покрытые снегом, пучки людей, вслепую взбирающихся по заледенелой броне. Караколь?

— Где Караколь?

— Что?

— Караколь! Где Караколь? Я его не вижу!

?

Здесь невозможно разбить бивуак. И вниз спуститься, не сорвавшись, тоже невозможно. И вверх ползти

больше немыслимо. Вот что без сомнения думал Эрг. Это было очевидно.

— Караколь!

)

Я чуть не слетел от внезапного крика Арваля. Я снова стал вглядываться вниз, но на шлем налипло столько снега, что я ничего не видел сквозь щиток, а соскоблить лед больше не получалось. Я приподнял визор из раковины медузы, в нем было столько дыр, что он все равно уже ничего не защищал, и стал всматриваться перед собой. Я искал какую-нибудь шероховатость на поверхности, какой-то рельеф, намек на цвет, но передо мной была нескончаемая белизна. Предсказание Караколя сдавило сердце, хотя я все время отбрасывал его от себя как можно дальше, оно все равно так или иначе таилось во мне.

— Нужно подождать Караколя! — крикнул я.

— Мы не можем ждать здесь! — отрезал Эрг.

— Фирост тоже отстал. У него рукоятка ледоруба гуляет. Нужно их подождать!

— Фирост идет в своем темпе. Он справится. Мы здесь околеем их ждать.

x

Эрг пошел дальше. Никто не отважился настоять. Группа делилась надвое. Это могло быть фатальной ошибкой. Голгот шел вверх по прямой, по самому опасному, почти вертикальному участку; он больше не оборачивался назад. Ларко и Кориолис единственные шли в связке, они находились метрах в тридцати от нас. И это уже было очень далеко. Приблизительно на том же уровне следом за огромной снежной массой, — то был Горст, — поднимались птичники. Караколя и Фироста нигде не было видно. Пьетро в нерешительности — ждать отставших или нет — снова принялся выбивать в снегу ступени. Для Арваля.

Он, как и все мы, подыхал от холода. Как только остановишься на полминуты — сразу леденеешь. Он бил ногами, короткими, сухими ударами, бил кулаками в рифленых железом перчатках, локтями с шипами, когда рука больше не слушалась, коленями, когда нога трещала, как кусок льда. Тальвег расширял захваты дисковой бороной на винте — очень ценный для нас подарок моей мамы. Ветряк на ней крутился на все сто двадцать оборотов в минуту под кривцом. Вполне достаточно, чтобы алмазные лезвия просверливали лед. Перевал был в двухстах — двухстах пятидесяти метрах кверху, я это видела по ротору, что искривлял порывы ветра. Я концентрировалась на каждой детали, за которую можно было зацепиться. Нужно было сохранять точность. Точность. «Сознательность, — повторяла мне мама. — Рассудительность в самой крайней точке мучений. Дыши, Ороси, давай воздух своему нефешу!» Я дышу, мама, дышу, когда у меня это еще получается. Иногда я чувствую вихрь Каллирои в своих руках, она защищает меня от обморожения. Спасибо, Лучик, я бесконечно тебе благодарна, что ты здесь, со мной…

)

Я повиновался, послушался их, переставляя ноги в шипованных ботинках с одной выбитой ступени на другую, я повиновался малодушию всей нашей группы, Голготу и Эргу, идти за ними следом было так обнадеживающе… Но вдруг мне представилась эта ужасная картина, как Караколь бьется в агонии один на склоне. И это было выше моих сил:

— Стойте! Стойте!

— Эрг!

— Что?

— Нужно дождаться остальных! В группе дыра! Мы потеряли Караколя и Фироста! Они в опасности!

Он повернул голову, изогнувшись на своих ледорубах, уперев локти и колени в склон, ему нужно было отдышаться, порыв ветра чуть не сорвал с него шлем, он смерил меня взглядом и вздохнул:

— Я знаю.

— Знаешь и идешь вперед? Так остановись, черт возьми!

Он ничего не ответил, только сурово качнул головой. Но ветер донес мои слова до Пьетро и Арваля.

— Мы не можем здесь оставаться в таком положении на кончиках пальцев, не двигаясь, это гарантированная судорога! Мы все заледенеем!