Чтение онлайн

— Карак, будь осторожен, жюри не особо жалует разговорные словечки. Держись более возвышенного слога, как в последней строфе. Побольше иронии, поменьше тривиальности!

— Хорошо, советник, принято! Рек! Он меня немного раздраконил своими скользкими стишками.

< >

Ни за что на свете я бы не хотела оказаться на его месте. Не знаю, как он справлялся, откуда в нем было столько сил. Не сдаться под напором этого нездорового монаха, этой медузы, подобранной с камня. Мне бы даже за руку его взять было противно. Я покрепче схватилась за Альму и Степпа, чтобы почувствовать себя спокойнее, не так одиноко. Всем нам казалось, что и это состязание, и жюри — все было несправедливым. Я не хотела идти через Малахитовый массив, мы этого не заслуживали, ни одна Орда такого не заслуживала, что бы там Голгот ни вытворил. Сов меня особенно впечатлял. На нем лица не было, когда он ступил во дворец, но мало-помалу он вошел в раж, что-то очень быстро строчил на своей табличке и протягивал Караколю. Они выглядели сплоченной командой, очень мило, хорошо. «Мы выиграем, — повторял мне Степп, — обязательно выиграем, Карак — лучший трубадур на свете, ручеек!» Но я в этом больше не была уверена, во всяком случае, в последний час…

— Монсеньор Караколь, ваш черед выбирать слог для второго тура cappizzano. Каков ваш выбор?

— Я выбираю «кар», раз уж имя мое Караколь!

x

Только на первом куплете второго тура мне стало казаться, что наша победа возможна. После палиндромов я себе уже представляла, как мы идем через Малахиты. На моновокализме перебирала оборудование, необходимое

для контра в кривец в высокогорье. Я правда рассчитывали на вольностиль, только Селем в очередной раз не ударил в грязь лицом. Но затем он наконец начал выдавать первые признаки усталости. Вполне возможно, изоляция ни вершине столба, вынужденный аскетизм делали его менее выносливым к давлению толпы. До этих пор столкновение проходило на очень высоком уровне, хоть я не специалист в риторике, мне это было понятно как аэромастеру — по плотности концентрации и удерживаемому напряжению вихря. Караколь, например, многое черпал из энергии зала, из смеха публики, дрожи нетерпения, что пробегала по амфитеатру, его вихрь напитывался атмосферой, витавшей вокруг. От него исходило все больше непринужденного очарования, тон его постепенно становился все менее прерывист.

]Селем:

Для Караколя мои слова прытки, рвутся вверх, как крутой эскарп. Он под звуки моей скрипки онемеет, словно карп.

?' Караколь:

Карета твоя без кучера и каравелла без парусов. Побереги свое эго для другого случая, коль не хочешь накаркать себе врагов. Я — Караколь, считай, каракал, хищный зверь, рысь, сервал. От клыка моего нет лекарств, не уйдешь от золото-карих глаз. Чистая кварта, ми бекар, звонкая трель, принимай картель!

]Селем:

Карты сами идут в руки, все четыре короля. Я каре себе от скуки накартежничал, шутя.

?' Караколь:

Под кокардой у тебя пусто, карильон твой весь заржавел. Оттого ты и воешь так грустно, как карибу, потерявший свой пень. Так и знай, карапуз, мелкий карлик, не упустит игры Караколь. Что б ты там про себя не картавил, он устроит тебе карамболь.

]Селем:

Карикатура у тебя выходит плохо. Точи свой лучше карандаш на шарж…

?' Караколь:

Я рифмую под ритм сфинктеров, и картечи в моем арсенале для прицельных словесных выстрелов побольше, чем пескарей у тебя на привале.

— Протестую! — завизжал скриб стилита, — нам не дали окончить нашу строфу!

— Протест отклонен! — заорал в ответ Голгот, да так громко, что знаковый судья чуть не свалился со своего высоченного стула.

— Позвольте вам напомнить, девятый Голгот, что об уместности протеста судить может только судья по знакам, — утихомирил его арбитр.

— Протест отклонен! — подтвердил знаковый судья. — Cappizzano — современная форма вольностиля и позволяет подобное неожиданное вмешательство. Наша юриспруденция подтверждает это. Слово переходит к стилиту.

]Селем:

Фразер, краснобай, пустозвон, разглагольствований — вагон, говоришь, как…

?' Караколь:

Стоп, караул! Все фарс, балаган! Несите скорее мой кардиган! Я пришел послушать фуги, ричеркар, а на деле вянут уши от фанфар. Окарина свищет песенки с эстрад, ты устроил нам какой-то маскарад.

]Селем:

Слов за собою тянешь карго в порт. Рад бы вскарабкаться ко мне на борт. Я капитан, я рассекаю по волнам, скользит бесшумно баркарола к берегам. В скаредный день здесь неуместен торг, в моей каракке будет место в долг.

?' Караколь:

Карамельные твои речи не подкупят и старой карги. Прокукарекал лучше бы просторечий, не устраивал бы тут чехарды. Но с фантазией у тебя в кармане негусто, и картотеки твоей нет под рукой. Твое карцерное искусство со столба в карьер летит с головой.

]Селем:

Счастлив тот, кому кардинал каракулевое пальто задолжал. Тебе же достался простой картуз, пред светской публикою конфуз.

?' Караколь:

Зато мои подружки кариатиды не носят вовсе никаких накидок. С карниза можешь на них взглянуть, картинку на память себе умыкнуть.

)

Я схватил свой пергамент и стал писать на оборотной стороне чернилами все слова на «кар», что смогла собрать память, располагая их по возможности по ассонансу, а Караколь с высоты своего мастерства бросал взгляд на мой список, выхватывал оттуда слово, звук, бросал пристальный взгляд на стилита, на накаленную, распаленную публику и, меряя шагами диск, декламировал, играя каждой строфой, ускоряя ритм и рифму, удваивая скорость, так что зал следил лишь за его силуэтом веселого арлекина и внимал лишь ему одному, подбадривая улюлюканьем. Неминуемо нагоняемый стилит смог лишь сообразить в ответ слабенький куплетик. Песок в часах почти весь пересыпался. Я подскочил, чтобы сказать Караколю, что теперь он должен воспользоваться всем оставшимся временем, чтобы последнее слово осталось за ним. Он качнул головой и вот что выдал мне в ответ: