Чтение онлайн

Половецкий напуск в начале сечи был совсем не по душе Гориславу. На всю жизнь запомнил он, как половцы, опрокинутые татарами на Калке, бежали вспять и смешали ряды русских полков. Детский зло сощурил глаза, и шрам на его лике побагровел. Перекрестясь, он молча наблюдал за ходом событий, уже готовый к любому исходу. Презрительно плюнул через плотно сомкнутые уста и почти неслышно отматерил черниговских воевод. Было видно, что и Путята тоже сильно взволнован, ибо он что-то громко сказал, обращаясь к детскому, ударил себя десницей по бедру и покачал головой. Однако гул нарастающей сечи не позволил Гориславу услышать слова товарища. Щуря серые глаза, детский внимательно следил за тем, что делается там, впереди и одесную, где уже с криками, ржанием, гиком и звоном и громом соступили ратные. Он видел, как половцы осыпали пеших галичан сотнями стрел, но и им досталось. Кто выпал из седла, а кто и повис на стременах, побитый стрелами. Затем ухо его четко различило треск и ломление копий. Сшибка началась. Сабельный сполох и скепанье секир о доспехи перекрыли ржание раненых коней и крики людей. Половцы не повернули вспять, и их лучники из задних рядов продолжали осыпать галицкую рать стрелами. Горислав вновь осенил себя крестным знамением и, успокаиваясь, оборотился на восток. Там — где-то вдали — ближе к реке вошли в соступ конные полки. И оттуда ветер тоже доносил тяжелый и раскатистый гул сечи похожий на гул надвигающегося урагана.

Обернувшись, детский оглядел своих земляков — козельских кметей. Сейчас многим из них предстояло впервые идти в смертельную сечу. Молодь с побледневшими лицами и побелевшими устами готовила луки. У кого-то тряслись руки, и он никак не мог накинуть петлю тетивы на вырез изогнутого древка. Кмети постарше вели себя увереннее, оправляли щиты, мечи и топорики на поясах, перехватывали тяжелые копья, упирая древко в стремя или прикладывая его между десным боком и предплечьем. Мало кто всматривался вперед — туда, где смерть уже косила своей страшной косой недавно еще совсем здоровых, крепких и живых людей, но теперь — своих и вражеских воев. Кони чувствовали переживание кметей и тревожно ржали, переступая с ноги на ногу. Время тянулось страшно медленно. Не прошло и получаса, как половцы вошли в соступ, но казалось, что миновал уже час.

Наконец откуда-то с десного плеча или из-за спины зазвучал троекратный и пронзительный звук рога, призывающий к соступу конные стяги ошего плеча. Горислав привстал на стременах и что-то громко и зычно выкрикнул, обращаясь к своим кметям, а затем, опустив копье и плотно прижав его к десному боку, тронул шпорами коня. Детский плохо помнил, как конь нес его на ворога. Почти не услышал из-за нарастающего гула, как пропели сотни стрел над его головой, но увидел, как словно смерчем ударило по галицкой рати. Осыпаемые половецкими и черниговскими стрелами, укрываясь тяжелыми щитами от их ударов, истекая кровью и теряя людей, пешая рать грозно выставила перед собой копья, молча, сурово и страшно ожидая своего противника. Уже с расстояния полета стрелы детский видел, что жеребец несет его прямо на двух ратных плотно прижавшихся друг к другу и опустивших копья. Горислав не отворотил коня. Тот сам знал, как вести себя. Расстояние между ним и пешцами стремительно сокращалось. Вот жеребец сделал еще несколько скачков. Горислав успел увидеть сузившиеся от злости, напряжения и ужаса смерти зрачки глаз галицких русичей, увернулся от удара и сам ударил того, который показался ему моложе. Сокрушительный удар его пришелся в верхний край червленого щита. Копье, словно выдернутое из рук детского, осталось там, куда был направлен удар, и молодой галичанин, охнув, пал навзничь. Другой ратник, что явно был старше и сильнее, хотя и ниже ростом, уже оставил свое копье в груди коня другого козельского кметя, свалив жеребца. Без промедления, отбросив щит, он выхватив из-за пояса секиру, и обрушил ее на придавленного конем козлянина. Тот пытался выдернуть ногу из стремени и вылезти из-под поверженного, бившегося в смертельных конвульсиях коня. Но второй удар галицкой секиры, обрушенной на него с гиком, уложил его на землю, уже обрызганную кровью. Горислав, отбросив щит, повернул коня и выпрастал тяжелый харалу из ножен. Ратник на мгновение, повернув чело, в сторону своего поверженного на землю соратника, перехватил секиру и, с чувством мести в глазах, с криком ненависти, подсек ноги серебристо-серому жеребцу. Конь жутко заржал, но устоял и в следующий момент встал на дыбы, обрушивая свои передние кованые копыта на врага. Галичанин прянул в сторону — в глубину ломавшегося строя, и в этот момент детский успел острием харалуга ошеломить его. Ратник устоял, хотя глаза его помутнели, а руки и ноги ослабли. Он вновь махнул секирой почти вслепую добивая жеребца. Детский, пытаясь ослабить врага, вновь обрушил харалуг, пришедшийся в десное плечо ратника. Но тот все еще упрямо стоял на ногах и держал секиру. Чем-то тяжелым ударило Горислава со спины по шелому. Он понял, что кто-то из ратников второго ряда достал его палицей или клевцом. Шелом выдержал, хотя в голове зашумело и помутилось. Краем глаза Горислав увидел, что козельские кмети ломают плотный строй пешей рати. Конь его пошатнулся, стал заваливаться и грянул на бок. В следующий миг детский всей ошеей частью тела и головой ощутил тяжелый удар о землю, услышал железный скрежет дощатой брони, и мгла на мгновение застила ему очи. Тяжелая птица с большими крыльями как тогда, в схватке за Днепром, медленно пролетела над ним, но не взяла его в свои когти. Сознание возвратилось к детскому. Мысль о том, что он не имеет права уснуть и забыться, что он во главе стяга и отвечает за людей, за молодь, вверенных ему, пришла первой. Он открыл очи и увидел небесную синеву, понял, что жив и может молиться. Сделав усилие над собой, привстал, опираясь на оший локоть. В голове шумело и все плыло перед глазами. Казалось, что с того момента как он грянул с конем обземь, прошел час, но прошло не более десяти минут. Терпя невыносимую боль во всем теле, стал выпрастывать ошее бедро и ногу из-под умиравшего и бившегося в судорогах жеребца. Сеча кипела и гремела где-то рядом, но уже не над ним. Выпростав ногу и с трудом поднявшись, детский осмотрелся. Галицкий ратник лежал на десном боку, подплывая кровью. Секира была все еще зажата в его дланях. Горислав понял, что галичанин еще жив, еще видит его, и что-то с ненавистью хрипит своими смелыми и упрямыми устами. Присмотревшись, детский увидел, что из спины ратника торчит оперенная стрела, и понял, как избежал верной смерти. Сощурив глаза, он посмотрел вокруг себя, увидел сотни поколотых, посеченных, смятых воев и понял, что черниговцы все же сломали сопротивление пешей рати и погнали ее в сторону града. Он перекрестился дрожавшей десницей. Изнемогая от шума в голове, сел на землю рядом с павшим конем, снял тяжелый шелом и положил голову себе на руки. Серебристо-серый жеребец, заплывая кровью, все еще бил задними ногами, косил десным глазом вокруг и храпел, оставляя мир живых средь смертного поля.

Победа черниговских, северских полков и половецкой орды над галицкими и киевскими ратями была полной. Под князем Даниилом в сече пал конь, но он успел сесть в седло на нового жеребца и с братом Васильком в «мале дружине» ушел в сторону Галича. Михаил Всеволодович с черниговской конницей пошел за ними вдогон. Князь Киевский Владимир Рюрикович, боярин Мирослав, многие киевляне и галичане были взяты половцами в полон и уведены в Поле. А Изяслав с северскими полками и частью черниговских стягов двинулся на северо-восток — на Киев.

Киев взяли изгоном. Киевская конная рать, почти не оказавшая сопротивления, была смята и рассеяна в первом же соступе. Не потребовалась даже помощь половецкого отряда. Северско-черниговская конница с ходу перешла небольшие речки — Клов и Крещатик и на плечах киевлян; вломилась в город через полуоткрытые Лядские (Польские) ворота. Вскоре черниговские и северские кмети полностью овладели городом. Никто из киевлян даже и не подумал о сопротивлении на улицах столицы. Половцев в Киев не пустили, и те разбили свой стан напротив Кловского монастыря за речкой, ожидая своей доли добычи. То, что город сдался без боя, очень удивило многих черниговских и северских воев, готовых драться, убивать, жечь, грабить и насиловать. Конечно, поначалу без грабежа и насилия не обошлось. Но князь Изяслав настрого запретил бесчинства воям своих полков и черниговских стягов, предупредив, что будет карать за это смертью. И тогда, уставшие от длительных переходов в седле, крови, грязи, бессонных ночей в стороже и на привалах, отвыкшие от семейного очага, оторванные от любимых женщин, детей, родителей, заросшие бородами и волосами, насквозь пропахшие своим и конским потом, отвыкшие от заботливых и ласковых рук и, казалось, готовые погибнуть или получить увечье в любой момент, но нежданно избавившиеся от смерти и всех этих лишений мужчины бросились во все тяжкие, ушли с головой в разгул, в дым так, как это всегда умел делать только русский человек.

Теплый степной ветер дул откуда-то со стороны Печерского монастыря или из-за Днепра. Еще чадило с небольшого пожара, что полыхнул, но был потушен где-то близ Лядских ворот еще два дня назад. Зато дым стоял коромыслом на постоялом дворе у Софийских ворот уже третий день. Да и в каком другом месте Киева в то лето 1235 года было по-иному? Здесь же гуляли и бражничали кмети козельского стяга. Никто не жалел серебра. Даже хозяин постоялого двора с бритой головой и чупрыной, заляпанной смолой, пьяный в стельку, крепко обнимался со своими новыми постояльцами, орал песни и плакал пьяными слезами. Сидели за столами, поставленными прямо на улице. Медовуха, пиво, брага текли рекой. Пили, плясали, пели, говорили, ругались, матерились, мирились и опять пили. Когда кто-то вновь запевал, среди общего гула голосов вдруг отчетливо выделялся один высокий, сильный голос с каким-то бархатным и глубоким тоном. Это пел один из маститых воев с багровеющим от выпивки шрамом на челе. Женки и девушки, бегавшие на улице или во дворе по своим делам, на миг, а то и на минуту останавливались, прислушиваясь к тому, как красиво выводит певец. Две молодки, встретившись у погреба, стали негромко судачить, рассказывая друг другу о лихих козельских воях, с которыми успели познакомиться и даже поцеловаться где-то на задворках. На подворье гремела молодецкая, немного печальная песня, и они, невольно прислушиваясь, стали рассматривать и обсуждать поющих. Когда тот, что со шрамом на лице всей силой своих легких взял очень высокую ноту, они обратили на него внимание. Определив его страшную, но привлекательную чем-то внешность среди других поющих, улыбнулись, покачали головами и одна, оборотясь к другой, молвила:

— Загуляша севера [132] .

Вдруг крики и шум на улице нарушили бурно текущее застолье. Как не были пьяны кмети, но тут же вскочили с мест и гурьбой повалили со двора. А недалеко от Софийских ворот затевалась свара. Подгулявшие путивльские вои пристали к двум молодым киевлянкам и ну обнимать, целовать их, уламывать, да одаривать серебром. Пьяные вои становились с каждой минутой все смелее и распустили руки. Девушки запричитали и стали звать на помощь. Тут как тут оказались их братья и один из женихов. Киевляне народ смирный. Много повидали всякого воинского люда у себя в столице, но ты их лучше не задевай. Слово за слово. Раздались оскорбления, полилась матерщина, дали волю кулакам. Вот тут-то и подоспели козельские кмети и наваляли и тем и другим.

Путята с синяком под десным глазом все еще матерился и утирал кровь перстами с уголка уст. На Гориславе порвали рубаху, и он разбил кулак о чьи-то зубы. Трезвея, детский покрутил головой и осмотрелся. Киевляне быстро уходили, уводя с собой оскорбленных девушек. Путивльцы, кто лежал, а кто отползал в сторону. Недалеко от моста, что вел к воротам, стояли две женщины и смотрели на происходящее. Одна явно была не простого рода, хорошо одета и глядела на все без тени страха. Другая была одета просто и смотрела с испугом. Горислав прищурился, внимательно посмотрел на первую и увидел, что она хороша собой. Ее большие синие глаза с интересом смотрели на него. Она вдруг неожиданно и смело подошла к их пьяной ватаге, поклонилась кметям и поблагодарила их за то, что прекратили бесчинство. Затем, улыбнувшись, упрекнула зато, что чересчур загуляли, вместо того, чтобы сходить в храм, помолиться Богу или помочь какой-нибудь вдове в хозяйстве. Козляне одобрительно загомонили, стали обступать ее со всех сторон и заулыбались кривыми пьяными улыбками. Но не такова была она, чтобы дать взять себя в кольцо. Посмотрев на Горислава, она поманила его перстом, зазывая к себе в дом, чтобы зашить рубаху и угостить, чем Бог послал. Развернувшись, пошла прочь и никто кроме Горислава не посмел последовать за ней. Вся козельская ватага, пьяно и хитро улыбаясь, вслух подтрунивая над своим детским, повалила на постоялый двор допивать недопитое. Лишь хмельной Путята, следуя на почтительном расстоянии, проводил своего друга до соседней улицы, почти до ворот большого двора, где стоял красивый рубленый терем. Прежде, чем Горислав прошел в открытую калитку, издали свистнул ему, напомнив этим, что знает, где искать своего друга, и что тот может быть спокоен за дела и за своих людей. Детский одобрительно махнул головой в ответ.

Солнце светило в небольшое оконце терема и его луч освещал большое, мягкое и душистое ложе, на котором проснулся Горислав, обнимавший десницей прижавшуюся к его груди пахнущую черносливом, пышногрудую и нежную женщину с разметанными по подушке густыми, черными волосами. Похмелье брало свое. Горислав снова закрыл глаза, и, казалось, уснул. Но сон его был краток. Ему привиделось, что он — раб, прикованный цепью к скамье на длинной торговой ладье, которую греки называли галерой. Он ощутил запах воды, как это было когда-то в разливе Днепровского лимана, удары волн о борт корабля, хлопанье большого паруса под ветром. Солнце по-утреннему светило с небес, и легкий ветер доносил горьковато-соленый запах Русского моря со стороны острова святого Эферия. Все в Гориславе и вокруг него было напоено каким-то острым чувством радости, силы жизни, неповторимости каждого ее мгновения, чувством и риска и свободы. Вдруг его словно обожгло со спины, и он услышал, что хлесткий удар плети заставил десятки таких же, как и он гребцов-рабов дружно ударить веслами о воду и, двигая всем корпусом начать грести. Гребцы, словно превратившись в один могучий механизм, двигались в едином ритме. Горислав всем телом, всем существом своим испытал мощь и красоту этого движения. Напряжение его было невероятным, безумным, сладостным и слишком реальным. Усомнившись в том, что действительно спит, он разомкнул очи. Увидел ее, двигавшуюся над ним, с распущенными, ниспадавшими на его грудь черными прядями волос. Ее большие синие очи, излучали неземной, колдовской свет. Ему почудилось, что он опять заснул каким-то волшебным сном. И в этом сне Горислав обхватил ее руками и откинул спиной на постель, а ноги ее легли на плечи ему.

Чреслами и своим женским телом она чувствовала сладостные и трепетные удары его упругой мужской плоти. Чувствовала, как двигалось между ее бедер, вонзалось в нее, ударяя в разные места ее внутреннего женского естества, наполняя все ее существо невероятными ощущениями: сладкой дрожью, томлением, ожиданием экстаза. Всякое смущение было полностью утрачено ими. Казалось, все это длится бесконечно. И все же шквал экстаза налетел на них, казалось, одновременно подхватил и оторвал от земли, и они в беспамятстве исторгли: он — стоны, скрипя зубами и жадно глотая воздух, она — крики блаженства и слезы.

Затем он без сил упал на подушку рядом с ней. Холодный пот струился по его челу. На ее челе — по надбровным дугам, у глаз, и над устами остывала теплая и влажная испарина. Они долго лежали молча, глядя друг другу в глаза. Когда он закрыл веки, она внимательно рассматривала его лицо, нежно целовала его закрытые очи, ланиты и чело, изувеченные шрамом. Скинув с него покрывало, гладила и прикасалась устами к его шрамам на ногах. Затем провела тонкими и чувственными перстами по его сильной, покрытой светлыми волосами груди, легко коснулась его мужской плоти и в нем вновь проснулось томное и страстное желание…