Чтение онлайн

От Коломны татары прошли по руслу Москвы около тридцати верст. Вечерело. Неожиданно царя и Субутдая, рысивших не спеша на холеных молодых жеребцах в окружении нукеров, догнал сотник, ходивший под рукой царевича Бучека. Слетев на землю с запаленного коня к ногам Бату, он трясущимися губами прокричал, что неизвестное войско урусутов посекло несколько сотен монгольских воинов в окрестных селах. Затем враг ударил из леса с правого берега реки в спину монголам сотнями стрел. Многие из тысячи Бучека были убиты или ранены, теперь же они дрались насмерть, и царевич просил скорейшей помощи от своего царя и сродника. После этих слов сотник завалился набок и застонал. Бату увидел, что снег под воином окрасился кровью, и заметил, что из его бедра, почти у паха торчит обломок стрелы. Поморщившись, царь велел немедля оказать помощь раненому и послать в помощь Бучеку тысячу Хостоврула из тумена Тангута. Веление было немедля исполнено. Уводя своих воинов в схватку против урусутов, Хостоврул обещал Батыю взять их предводителя в полон живым.

Войско полностью остановилось и стало готовиться к битве. Никто не знал, какова численность врага, напавшего неожиданно и столь коварно. Стемнело. Прошел час и еще полчаса. Никаких известий о том, что творилось в тылу не приходило. Батый нервничал и не сходил с коня, объезжая готовившиеся к схватке войска. Субутдай-багатур, сохраняя молчание и насупясь, следовал за ним. Уже когда было совсем темно и войска стали раскладывать прямо в русле реки небольшие костры, пришло известие, что тысячи Бучека и Хостоврула отбросили войско урусутов обратно в лес, но те ушли недалеко и раз от разу били монголов стрелами. Мало того, им удалось разграбить часть обоза и освободить некоторых полоняников. Правда, Хостоврулу удалось взять в плен пятерых раненых урусутов, и их скоро приведут на допрос к царю. Бату повеселел лицом, сверкнул глазами и посмотрел на Субутдая. Тот тоже улыбнулся и одобрительно качнул головой. Через четверть часа монгольские батыры, освещая себе дорогу факелами, пригнали к хану пятерых русичей в разорванных полушубках и кафтанах, посеченных кольчугах и с обнаженными головами. Верхняя одежда и нижние подолы их рубах были окровавлены. Видно было, что трое из них уже изнемогли от ран и усталости. Бату внимательно присмотрелся к пленникам, и, к сожалению для себя, не увидел в их глазах и тени страха. Только чувство ненависти к врагу и презрение смерти прочел он. Царь обратился к одному из них через толмача, спрашивая о том, какой веры, из какой земли его противники и зачем так много сотворили ему зла. В ответ же услышал:

— Веры християнскыя есмы, вои князя Юрья Ингоревича Резанскаго, а от полку Евпатиева Коловрата. Посланы от князя Ингваря Ингоревича Резанскаго тебя силна царя почтити и честьна проводити. И честь тобе воздати. Да не подиви, царю, не успеваемъ наливати чашь на великую силу — рать татарьскую.

Услыхав ответ в переводе толмача, Бату про себя удивился смелости, образности и мудрости ответа храброго русича и приказал оставить пленников в живых. Затем велел Субутдаю-багатуру взять на себя разгром полка Евпатия Коловрата, а для начала выманить русичей из чащи, и отрезать им возможность отступления. Когда рассвело, потрепанные в схватке татарские тысячи Бучека и Хостоврула стали отступать к главным силам монгольской рати.

Русские не заставили себя долго ждать. Евпатий Коловрат успел заметить, что силы его полка почти равны силам татар, противостоящих ему. Он сам повел свой полк в соступ. Этого только и ждал хитрый Субутдай. Когда русская конница вступила в сечу, а русские пешцы с копьями и луками вышли на замерзшее русло реки и поддержали конную дружину с тыла, Субутдай приказал татарской коннице продвинуться вдоль берегов и отрезать, русским возможность отхода к лесу. Приказание Субутдая было выполнено неукоснительно в течение получаса. Русский отряд Евпатия Коловрата оказался зажат железной подковой татар. Однако сеча продолжалась с невиданной яростью и напором. Воины Бучека и Хостоврула сотнями погибали под ударами русских рогатин и секир. Русских сотнями губили дальнобойные и меткие монгольские стрелы. Хостоврул и Евпатий Коловрат находились в самой гуще сражения и дрались впереди своих воинов. Под ударами их мечей гибли лучшие воины сражавшихся ратей. Хостоврул, помня свое обещание привести живым предводителя русских искал его среди сражавшихся и нашел… Издав громогласный, полный радости и дерзости гортанный крик, он велел своим воинам расступиться и освободить место для схватки. Евпатий тоже узрел себе достойного противника среди татар и понял, что это один из их воевод. Чешуйчатый панцирь был давно уже посечен на нем и залит вражеской и своей кровью, копье давно обломилось, топорик сорвался с паверзы и вылетел из руки. Но тяжелый прямой и длинный меч-харалуг, выдержал все удары, был зажат в его могучих дланях и сокрушил уже пятерых татарских всадников-батыров. Издав бранные крики, предводители ратей съехались на глазах большинства сражавшихся. Казалось, сеча на несколько минут остановилась. Тяжелые и беспощадные удары обрушили противники друг на друга. Крепость оружия и доспехов оказались равными, но сила ненависти и исполинская сила плеч и рук Коловрата были необоримы. Через две минуты после начала схватки Коловрат рассек Хостоврула «на полы» от выи до седла. И сразу после этого яростная смертельная схватка закружила людей с новой силой, Субутдай, понимая, что скоро от отрядов Хостоврула и Бучека останутся жалкие ошметки, приказал вывести их битвы. Русским же велел навязать стрелковый бой, где они были слабее. Затем к месту сечи было подтянуто десять камнеметов. В остервенелых от крови и сознания смерти бесстрашных русичей полетели камни, выбивая из их строя десятки людей. Одним из таких камней был поражен насмерть Евпатий Коловрат. Когда от его полка осталось не более двухсот израненных и обессиливших воинов, татары прекратили бой, окружив врага. Русские почти не сопротивлялись, но гордо ждали смерти и не просили о пощаде. Был неяркий зимний полдень. Сам Бату, приехав к месту сечи, с удивлением и прискорбием увидел сотни и тысячи побитых воинов, не желавших уступить друг другу в смертельной схватке. Обратясь через толмача к урусутам, он сказал, что хочет посмотреть на погибшего Коловрата. Израненные русичи сгрудились у окровавленного тела своего воеводы, не желая отдавать его на поругание. Но царь поклялся, что не тронет покойного. Тогда шестеро русичей вынесли тело своего предводителя из кучи погибших воинов и положили недалеко от копыт коня, на котором восседал Батый. Царь долго всматривался в черты смелого и благородного лица. Ясные голубые очи Коловрата были открыты и молитвенно, дерзновенно смотрели в небо. Один из русских воев встал на колени, окровавленными перстами десной длани закрыл глаза Евпатия и перекрестился. Батый что-то молвил по-монгольски и неторопливо отъехал в сторону. Толмач, видимо для русичей, перевел слова царя:

— Аще бы у мене таковый служи, — держалъ быхъ его противъ сердца своего.

Оставив русских, истекающих кровью на месте сечи и, велев не трогать их, Бату приказал войскам двигаться далее на северо-запад по руслу реки. Это событие на несколько дней отсрочило падение града Москвы и позволило стольному Владимиру лучше подготовиться к обороне.

Вечером за день до Крещенского сочельника, в праздник собора семидесяти апостолов князь Александр и Елена встретились в маленьком домике, что на подворье храма св. Павла. Они были одни и тихо беседовали, сидя за столом. На столе горела толстая свеча в медном подсвечнике. Лампады струили свой мерцающий свет от образов. Было тихо. Лишь где-то у печи стрекотал сверчок. Князь делился с Еленой своими заботами, рассказывая об отце. Ярослав Всеволодович должен был днями оставить Киев и двинуться с полками в Залесскую Русь. Затем с волнением и великой тревогой заговорил об известиях, приходивших из Переславля и Владимира. Негромко, но с жаром поведал он о трагедии в Рязанской земле. Известия были самые разные и самые страшные. Неясно было, куда пойдут татары после взятия и разорения Коломны. Елена придвинулась ближе ко князю и ласково погладила его перстами и десной дланью потолове. Немного успокоившись Александр рассказал, что последний из оставшихся в живых рязанских князей Ингвар Ингваревич возвратился из Чернигова на родное пепелище. Там собрал людей, оставшихся в живых, с ними по христиански предал земле всех убиенных. Захоронил свою мать княгиню Агриппину и всех снох и княжон. Затем ездил на место битвы у реки Воронежа, отыскал там тела погибших братьев и предал их по-христиански земле в Рязани. Чудом уцелел юный княжич Михаил Всеволодович — сын погибшего на Воронеже Пронского князя Всеволода. Его, сыновца, как сына своего, принял Ингвар Ингваревич и посадил княжить в отчине отца его. Останки же Феодора Юрьевича — старшего сыновца, убиенного татарами, велел перенести к иконе великого Чудотворца Николы Корсунского в его удел на реке Осетре. Когда же татары подступили к городку, жена убиенного Феодора укрылась со своим двором в храме. Но когда вороги ворвались и туда, бросилась с младенцем с верхов храма и убилась насмерть (как писал автор «Повести о разорении Рязани»: «…ринуся из превысокаго храма своего съ сыномь своимь съ княземь Иваномь на среду земли, и заразися до смерти»). Похоронили же князя Феодора рядом с его покойной женой Евпраксией и их малолетним сыном Иваном у храма святителя Николы, близ того места, где и погибла княгиня с младенцем. Молва гласила, что с тех дней икона стала источать благоуханные слезы.

Князь Александр с болью посмотрел Елене в глаза и детские воспоминания — разговор с покойным братом Феодором в лесу на охоте о чудотворном образе Николы Корсунского воскрес в его памяти.

Близ княжеского городка у села Красного стоял рубленый храм, освященный еще одиннадцать лет назад в честь образа святителя Николая Мир Ликийских Чудотворца, известного на Руси в ту эпоху как образ св. Николая Корсунского. Вокруг в ночной темноте лежали разоренные татарами городок, села и погосты. Но в храмах, ограбленных завоевателями, шли вечерние службы. Молились и служили Богу пять чудом уцелевших монахов. У десной стены храма, ближе к алтарю, стояло два креста, под которыми спали вечным сном князь Феодор, его верная жена Евпраксия и их сын младенец Иоанн. Жарко горела лампада перед образом святителя Николая, а по крашенным доскам иконного древа из глаз святителя текли слезы, которые в народе и в Церкви называют миро.

Горели окрестные монастыри града Москвы. Полыхали и дымили избы и постройки обезлюдевшего предградья от реки Яузы до реки Неглинки. Первые сполохи пожара озарили ближние села: Турыгино, Киевец, Семчинское, Голутвино, Ваганьково, Пристанище, Драчи, Подкопаево, Поречье. Смерды из окрестных сел бежали кто в леса на север или запад от Москвы, кто прибежал и укрылся во граде. Скот попрятали в окрестных лесах под надежной охраной. Все москвичи из предградья сбежались под защиту валов и рубленых стен кремника. Град был полон народу. Гражане и смерды взялись за рогатины и секиры, дабы оборонить свои семьи, свою жизнь и свой город. Москвичи, уже видавшие татар на сече под Коломной, знали, что пощады от татар не будет, и приготовились биться насмерть. По велению воеводы Филиппа Нянка стены и валы с напольной стороны уже три дня поливали водой. Теперь они представляли из себя сплошную ледяную твердь, протянувшуюся подковой от Неглинки до Москвы длинною в двести пятьдесят саженей и высотой саженей в пять. Десная стена глубокого рва между Неглинкой и Москвой тоже оледенена. Эту твердь невозможно было зажечь огненными снарядами, и с трудом можно было разломать ударами камней. Карабкаться на нее даже по приставным лестницам было смерти подобно. Нетронутыми льдом осталась только воротные вежи. Со стороны предградья это были Великие и Старые ворота.

Татары подошли с напольной стороны и сразу поставили против Старых ворот, ближе к Неглинке, пятнадцать пороков. Однако первые снаряды, пущенные пороками, до воротной вежи не долетели. Враг пристреливался. В течение четырех дней завоеватели грабили окрестности и стягивали к Москве свою рать. Видно было, как они свозили с округи камни и варили в котлах над кострами зловонную зажигательную смесь. Вечером четвертого дня осады татарские ратники заставили русских полоняников подтащить пороки еще ближе к воротной веже у Неглинки и стали ограждать их тыном. Русские стрелы доставали до тыновой ограды только на излете. На пятый день утром тысячи стрел, десятки камней и огненных снарядов ударили по заборолам и бревенчатой кладке Старых ворот Московского Кремника. Тысячи татар, укрывшись щитами или выгнав впереди строя своих лучников пленных русичей, повели прицельную стрельбу. Князь Владимир Всеволодович в окружении ближних бояр и дружины был на стенах. Сотни москвичей, взявшихся за оружие, уже вступили в бой с татарам, пуская стрелы из луков и железные болты из самострелов. Многие гражане сбивали пламя пожаров с построек внутри града и пытались восстановить обвалы бревенчатой кладки Старых ворот. Как увидел и понял воевода Филипп Нянок, главный удар пороков был направлен с напольной стороны именно сюда. Но и москвичи метко били по прислуге камнеметов с верхов стены. У Великих ворот тоже шел бой, но поскольку подъем к воротам здесь был круче, камнеметов ворог там не поставил. Видно было, что татары несли большой урон. Особенно много побили их железными арбалетными болтами. Хитрый и умный воевода стянул к Старым воротам основные силы оборонявшихся — более полутора тысячи воев, укрывавшихся теперь щитами и легким тыном от стрел и камней, летевших через стену. Он знал, что татары попытаются сделать примет у ворот града и будут вышибать тараном воротные створы. Здесь должна была состояться решающая сеча. Через час верха воротной вежи были разбиты пороками, и татары пошли на приступ, гоня перед собой полоняников. Стрелы перестали лететь с боевых ходов града. Филипп Нянок, перекрестившись, призвал московских воев готовиться к решающему соступу с ворогом. Оборотясь к молодому князю Владимиру Всеволодовичу, попросил его укрыться в безопасном месте, а сам с Дмитроком Киевцем и другими боярами двинулся в сторону ворот, обнажив свой харалуг. Князь Владимир и несколько отроков с луками так и остались на верхах рубленой стены у заборол, не двигаясь с места.

Еще через полчаса татары, сотворив примет к воротной веже, под градом стрел вышибли тараном створы ворот. Под рукой Филиппа Нянка все московские вои — княжеская дружина, бояре со своими людьми, градский люд и смерды окрестных сел, вооруженные рогатинами и секирами ринулись в проем Старых ворот навстречу захватчикам. Русские лучники, собравшись на стене, без перерыва били по татарам, ринувшимся на приступ. Ожесточенная схватка, развернулась тогда за Московский Кремник. Татары пустили навесом над стеной тысячи стрел, и сотни москвичей нашли смерть тут же. Но в воротном проеме и у ворот многие татарские ратники были посажены на копья и рогатины, многие рассечены, побиты мечами, секирами, клевцами, кистенями, палицами княжеских, боярских воев и простых москвичей. Сеча за град длилась около часа. Силы москвичей таяли с каждой минутой. Смяв организованное сопротивление оборонявшихся, татары прорвались к храму святого Димитрия, а затем к Боровицкому холму и княжеским хоромам. Последние защитники Кремника еще дрались на верхах стен, у построек града и у храма, когда израненного воеводу Филиппа Нянка привели к Батыю, въехавшему в Кремник через разбитые врата. Царь, видя, что перед ним смелый, искусный и умный воин предложил покориться и служить ему. Но московский воевода назвал Батыя врагом правоверных христиан и тут же принял смерть от мечей нукеров монгольского царя. Встретив ожесточенное сопротивление москвичей, потеряв в схватке около двух тысяч человек, озверев от крови, татарские ратники не щадили уже никого. В неравной сече за Москву приняли смерть и все большие московские бояре — Дмитрок Киевец, Любим Турыга, Феодор Голутва. С ними легли их вои и княжеская дружина. В схватке погибло несколько тысяч простого, черного московского люда. Мстя за погибших сородичей, татары убивали даже стариков, женщин и детей. Отроки и слуги московского князя Владимира погибли все до единого, сам же он взят в полон. Богатая и цветущая Москва была разорена и разграблена. Монах-летописец — один из авторов Лаврентьевской летописи спустя какое-то время написал об этом так: «Тое же зимы взяша Москву татарове. И воеводу убиша Филипа Нянка за правоверную хрьсьянскую веру. А князя Володимера яша руками сына Юрьева. А люди избиша от старьца и до сущаго младенца. А град и церкви святыя огневи предаша, и манастыри вси и села пожгоша. И много именья вземше отидоша».

Весть о взятии Москвы застала великого князя Юрия Всеволодовича в момент отъезда из стольного Владимира. Он расцеловал сыновей, внучат и снох, обнял княгиню, и слезы потекли у обоих из глаз. Сердце подсказывало супругам, что пришла нелегкая година и что, скорее всего, уже не свидеться им на этом свете. Старший сын Всеволод, повидавший татар в сече под Коломной и чудом спасшийся от смерти, рассказывал о татарах страшное. Надеяться по его словам можно было лишь на то, что Владимир самый многолюдный и крупный город, защищенный несколькими линиями рвов, валов, рубленых стен и мощных воротных веж. Последняя надежда — каменный Детинец, поставленный на круче Клязьминской гряды. Князь Юрий оставлял в городе своих сыновей Всеволода и Мстислава с большей частью дружины. Вверял эту дружину опытному воеводе Петру Ослядюковичу. Здесь же собралось до семи тысяч гражан и смердов из окрестных сел, способных защищать град с оружием в руках. Казалось, что под такой надежной охраной можно было оставить жену, снох, детей и внуков. В сердце же таилась великая тревога.

Великий князь оставлял Владимир «в мале дружине». Воеводой над ней поставил боярина Жирослава Михайловича. Путь его лежал на Переславль-Залесский. По пути к его дружине должны были присовокупиться двенадцать копий суздальских бояр числом до восьмисот воев. Юрий Всеволодович практически оставлял Суздаль без опытных воев и воевод. Суздальский посадский люд, монашество и священство могли рассчитывать теперь только на свои силы. Извещал, что выступит Юрью в помощь со своим стягом и младший брат — князь Юрьево-Польской Святослав. Далее великий князь намеревался идти на Волгу — в Ростовскую и Ярославскую земли — к сыновцам: Васильку, Всеволоду и Владимиру. Те обещали прийти в помощь Юрию со своими полками. Но главная надежда у Юрия Всеволодовича была на брата Ярослава — князя Переславского. Одна беда, был тот далеко — на юге Руси. В грамотце, доставленной гонцом еще неделю назад, Ярослав сообщал, что выступил из Киева и спешно шел с полками на Любеч. Оттуда он намеревался пойти в обход Черниговской земли на Рогачев и Мстиславль — в Смоленскую землю, так как вести войска через земли враждебно настроенных черниговских князей было опасно. Снега на юге выпали обильные, и пути были труднопроходимы. Потому Ярослав сообщал, что торопится на помощь старшему брату, но идет в Залесскую землю по глубоким снегам с большим трудом.