Чтение онлайн

Обличительные статьи Саида вызвали крайнее раздражение палестинского лидера. Бывшие соратники, что называется, расплевались, и каждый пошел бороться за палестинское дело своей дорогой. Триумфальный въезд Арафата в Газу обошелся без участия Эдварда Саида: тот назвал «раиса» коллаборационистом и никуда не поехал.

Дальнейшую историю «мирного процесса» — чрезвычайно запутанную, наполненную интригами, предательством, местью и прочей реальной политикой — мы излагать не будем. Достаточно сказать, что Эдвард Саид, ни на йоту не изменяя своим убеждениям, все дальше отходил от практической политики — хотя неизменно комментировал очередные скандалы, провалы и катастрофы, сопровождавшие «мирный процесс» на всем его протяжении. Последней попыткой сыграть роль в политике для Саида стало его участие в создании партии Палестинская Национальная Инициатива[453] — партии, пытающейся играть роль «третьей силы» между «коррумпированным и продавшимся» ФАТХом и террористическим ХАМАСом.[454] Он также успел выпустить еще две книги на ту же тему — «Политика выселения»[455] и «Конец мирного процесса».[456] Со временем становилась все жестче и его критика американской политики по отношению к Ближнему Востоку. Его лекции о войне в Ираке были уже не просто критическими, а откровенно злыми. Как он комментировал 11 сентября, читатель может догадаться сам. В дальнейшем он говорил и писал, что «высокомерие американской империи» после разрушения башен близнецов пере шло грань, отделяющую заботу о своей безопасности от паранойи.

К тому времени Саид уже давно жил со смертельным диагнозом: лейкемия, рак крови. На этом фоне развивалась раковая опухоль. Врачи честно сказали, что положение безнадежно.

Саид, однако, очень не хотел умирать. Он шел на самые радикальные эксперименты с собственной болезнью: рискованная химиотерапия, облучение, новые лекарства — все что угодно. При этом он отказывался вести жизнь больного, не принимал болезни как способа существования. Он продолжал писать, читать лекции, давать интервью, заглядывая в больничную палату как на работу — нудную, но необходимую. В самые последние годы он возвратился к занятиям музыкой. Его жизнь становилась все интенсивнее: он знал, что времени ему отпущено мало.

Он продержался двенадцать лет. Последнюю свою статью он закончил за несколько дней до смерти.

7

В нашем рассказе зияет провал в самой середине. Мы ничего не сказали о главной книге Саида, которая, собственно, и сделала его знаменитым, книге, выдержавшей массу переизданий, вызвавшей шквал критики, сделавшей эпоху в «постколониальных исследованиях», то есть собственно об «Ориентализме».

Собственно «Ориентализм» — перед вами. Возможно, вы уже прочли книгу. Она не нуждается в пересказе, а делать выводы — прерогатива читателя. Тем не менее прогулка по окрестностям текста может оказаться занятной.

Сначала об обстоятельствах написания. Первые тексты, связанные с затрагиваемой в книге проблематикой, Саид начал писать еще в конце шестидесятых. Однако над книгой он работал в 1975–1976 годах (про обстоятельства написания см. Введение). Для автора это было время творческого и личного акме: впоследствии он вспоминал эти годы чуть ли не как самые счастливые в жизни. Книга писалась легко, «единым духом». Несомненно, она была любимым творением Саида. Впоследствии он, впрочем, делал попытки освободиться от ее влияния, по крайней мере на себя. Оставаться заложником своего главного труда он не хотел, но и никогда от него не отрекался.

Когда Саида спрашивали, откуда взялся сам замысел «Ориентализма», он обычно отвечал, что началом работы было тщательное изучение всего, что было написано в европейской литературе о Ближнем Востоке. «Все это не соответствовало моему опыту», — добавлял он. В конце концов он пришел к выводу, что речь идет не о случайных искажениях, а о системе, причем системе, встроенной в экономическую и политическую жизнь Запада. «Серьезное историческое исследование должно начинаться с признания того факта, что культура вовлечена в политику», — говорил Саид. «Я пытался читать книги не как шедевры, которым нужно поклоняться, а как тексты, которые должны быть рассмотрены в исторической плоскости».

Отдельный вопрос — является ли «Ориентализм» научной книгой? Ответ не так прост, как может показаться: «туда или сюда». Статус гуманитарных исследований всегда был в этом отношении размыт, более того, эта размытость принципиальна и неустранима — ну хотя бы потому, что хорошая гуманитарная книга должна быть еще и хорошо написана, то есть быть хотя бы каким-то боком «литературой».[457] Становящийся статус «cultural studies» предполагает еще и третью компоненту — ангажированность, причем ангажированность не надрывную (в стилистике Золя и Сартра), но, напротив, поданную в качестве высшей формы академизма. Ирония зашифровывается в изящной сноске, убийственный сарказм упаковывается в две поставленные встык цитаты, жесткое обвинение формулируется языком учебника математики. Этим инструментарием Саид владел великолепно, хотя иногда все таки срывался на обычную речь взволнованного и обиженного человека. Последующие мастера «постколониальных», «гендерных» и прочих «таких» дисциплин доведут это искусство до совершенства[458] — но учились они, в частности, у «Ориентализма»… Все это, повторяем, не отменяет научного статуса книги. Не отменяет его и то, что сам Саид однажды назвал свое сочинение «памфлетом». Научный памфлет — да, что-то вроде этого.

Впрочем, памфлет — вполне определенный жанр. По Брогкаузу и Ефрону, «вид политической литературы, брошюра или статья резко обличительного содержания; от пасквиля отличается тем, что касается не личной жизни, а общественной деятельности». Что предполагает предмет обличения.

Его Саид сформулировал в явном виде в «Культуре и империализме»: «как сложились те понятия и особенности в восприятии мира, которые позволили порядочным мужчинам и женщинам принимать идею, что удаленные территории и населяющие их народы должны быть покорены?»

8

Сначала сделаем нечто вроде выжимки из выводов самого Саида. Это горький настой; разбавим его своими соображениями, дополняющими картину, рисуемую автором. Пройдем сквозь книгу — и дальше.

Отношение Запада к Востоку было установлено — сразу и навсегда — в первой и самой великой западной книге по истории — Геродотом, писавшем о греко персидских войнах. Набор штампов, определяющих отношение к «бородатым варварам в женском платье», с тех пор менялся очень мало. Не были они и оригинальны. Персы низки и корыстны; их культура низка и недостойна; они напали первыми; если они побеждали, то лишь благодаря своей несметной численности[459] и коварству, греки же побеждали мужеством, воинской выучкой и предусмотрительностью; персы порочны и женоподобны, не знают свободы и живут в рабстве, что вполне заслужили. Абсолютно такой же набор самооправданий и самовосхвалений, поданный в негативе — как набор оскорблений в адрес побежденного, но не добитого врага — можно встретить в любых рассказах о войне. По сути, это вечный образ противника. Запад (тогда — греческий) спроецировал его на весь незападный мир, «Азию», будущий «Восток».

Однако у того же Геродота есть описания путешествий по «восточным» — как мы сейчас бы назвали их — странам. Тут тон меняется: оказывается, в Египте или Ливии есть немало интересных диковинок, редкостей, богатств (богатство — разновидность редкости). Однако все эти интересности плохо лежат — у Геродота и у всех дальнейших путешественников по Востоку все время проскальзывает интонация, что все диковинки варваров хуже используются и находятся в большем небрежении, чем у греков. Впоследствии дело поправили: Британский Музей[460] и прочие культурные заведения Запада спасли от восточного варварства множество ценных вещей начиная от золота фараонов и кончая мрамором Парфенона… Нематериальные ценности — например, культурные — тоже интересны и тоже желанны… В целом «Ориент» — это еще и вечный образ добычи.

Теперь «подпустим гендера». Противник и добыча как единое целое есть женщина. Во всяком случае, в той системе координат, где есть противник и добыча, дело обстоит именно так. Восток в целом, таким образом, приобретает феминные черты. Это красавица, ждущая, чтобы ее соблазнили, похитили и изнасиловали. Разумеется, она в этом не признается — женщины вообще скрывают свои чувства — но настоящий мужчина (Запад) всегда знает, чего они хотят на самом деле. Не забудем про плетку, как советовал Ницше.

Разумеется, женщина может и даже должна быть и объектом мечтаний. В отличие от мужчины, который весь дан в своей полноте сразу, — он есть то, чем является, — для того, чтобы познать женщину, нужна фантазия. Воображение разматывает бесконечные покрывала, в которые она прячет свои прелести. Кстати: если прелести оказываются не столь прелестны, в этом виновата женщина. Саид пишет об «ориентальной романтике» — «всякий непосредственный контакт с реальным Востоком оборачивался ироничным комментарием к его романтической оценке». Та же претензия всегда выдвигается и к женщине: она должна соответствовать идеалу, сложившему в голове своего покорителя, или она окажется (точнее, останется) виноватой перед ним — каковую вину придется долго заглаживать. Восток виновен перед Западом уж тем, что он не таков, каким его увидел восторженный и жадный взор белого человека. Поэтому, чем больше он углубляется в плоть Востока, тем меньше испытывает угрызений совести, даже если бы они у него были.