Чтение онлайн

Брату Григорию Алексей сообщал: «Если уж ехать, то ехать до Константинополя и освободить всех православных и благочестивых от ига тяжкого. И скажу так, как в грамоте государь Пётр I сказал: а их неверных магометан согнать в степи песчаные на прежние их жилища». Григорий для Екатерины и Совета сформулировал задачу так: «послать, в виде вояжа, в Средиземное море несколько судов и оттуда сделать диверсию неприятелю». Саксонский посланник Сакен уверял, что большинство Совета относилось к проекту экспедиции скептически. Но Екатерина настояла на том, что осуществить проект надо.

Ей уже надоело безуспешно тратить деньги из казны на подкуп турецких чиновников, которые умудрялись брать деньги одновременно у разных европейских государств. Когда Порта под нажимом Франции фактически объявила России войну, Екатерина была крайне разочарована и раздосадована: «Туркам с французами, – писала она ещё до заседания Совета, – заблагорассудилось разбудить кота, который спал; я сей кот, который им обещает дать себя знать… Зададим звон, какого не ожидали, и турки будут побиты».

Решительный настрой императрицы, готовой к первой в её правление войне, – аргумент сильный. Тем не менее идея Орловых была достаточно дерзкой – оттого уже, что действовать предлагалось там, где турки чувствовали себя полновластными хозяевами уже три века. За это время на Морее успела не только сложиться, но и закостенеть созданная турками управленческая структура, и у неё, казалось бы, «всё было под контролем». И не случайно риск принимает на себя Григорий Орлов – среди членов Совета именно он пользуется особым доверием императрицы (почему – ещё поговорим об этом). Но и брат Алексей наверняка был нужен ему при разработке смелого плана. Собственно, оба они начинали воинскую службу на суше (Григорий – солдатом Семёновского полка, Алексей – Преображенского), а здесь речь шла об экспедиции морской. Требовался особый заряд безрассудности, фаталистической веры в удачу и полного бесстрашия перед любыми трудностями. Именно такими свойствами славился между Орловыми Алексей. Именно его императрица и назначает командующим экспедицией в чине генерал-аншефа: «с полной и неограниченной властью, как найдёт за лучшее и как потребуют обстоятельства». Она – её собственными словами – «совершенно надёжна» в его «горячем искании быть Отечеству полезным сыном».

Много позже отечественный публицист назовёт русский XVIII век «веком кондотьеров», имея в виду не столько первоначальное значение слова, которым когда-то нарекли людей, собиравших отряды наёмных воинов, сколько особенности характеров этих персонажей.

Допустим, внешне оба Орловых подходили под соответствующую характеристику. Оба – могучие атлеты вроде былинного Василия Буслаевича, огромного роста, бретёры, имевшие склонность к кутежам… Но Алексей! В нём чувствовалось больше силы мрачной, чем весёлой. Так было всегда – и даже до того, как в одном из поединков Алексей получит страшный удар саблей, безобразный рубец от которого пересечёт его лицо. Сама императрица скорее боялась его, чем любила. Это было заметно даже посторонним – например, французскому послу при русском дворе Сабатье де Кабру, который доносил о своих наблюдениях и выводах королю Людовику XV. Знавшая Алексея лучше, чем француз, и ненавидевшая графа от всей души княгиня Дашкова в разговоре с гостившим у Екатерины энциклопедистом Дидро даже назвала Алексея Орлова «одним из величайших злодеев на земле». За «злодейство натуры» все, видимо, принимали особую степень его решимости.

Алексей Орлов ещё раньше успел показать себя человеком, абсолютно ни перед чем не останавливающимся. О нём отзывались так: «В самых трудных случаях не он искал, а его искали, не он просил, а его просили». Кого же ещё искать и просить, как не того, для кого ни моральные, ни физические, ни политические препятствия не существовали, и он, как напишет академик Е. В. Тарле [2] , даже не мог взять в толк, почему они существуют для других. Впрочем, знали об этом не только его братья – знала и императрица (откуда знала – опять-таки вспомним позже).

И пока Совет судит да рядит, может ли увенчаться успехом предлагаемая диверсия, и что для её осуществления может понадобиться, воспользуемся этой паузой и перенесёмся-ка ещё на несколько десятков лет назад по ветру истории, чтобы понять, откуда такие «кондотьеры» брались.

А происходят Орловы из той же самой Бежецкой пятины бывшей Новгородской земли, где жил, построил белокаменную церковь в лесу и лёг возле неё в землю моряк Василий Шенин, мичманом участвовавший в морском походе в воды Оттоманской Порты и в сражениях той кампании.

В переписи 1710 года в Городецком стане Бежецкого уезда Тверской губернии (это и есть Бежецкая пятина) упоминается «за маэором Григорьем Ивановым сыном Орловым сельцо Люткино; в нём двор помещиков, а в том дворе вышеписанного помещика мать вдова Марья Максимова дочь Ивановская, жена Орлова, 65 лет, у неё дети сын Игнатей 35 лет, Григорей 25 лет, Никита 20 лет, Михайло 19 лет на службе в драгунских полках…»

«Маэор Григорий» был военным и государственным деятелем, на военную службу поступил, как заведено было Петром Великим, рано, участвовал в турецком и шведском походах Петра, во многих сражениях отличился, что сделало его лично известным Петру I, подарившему Григорию Ивановичу свой портрет для ношения на золотой цепи, и в пятьдесят три года был от ратных трудов уволен с возведением в генерал-майоры. Службы же гражданской не оставил, вышел в действительные статские советники, был назначен новгородским губернатором. Сыновей он имел шестерых, что по тем временам не редкость, и из них все, кроме умершего во младенчестве, оставили свой след в русской истории.

Мы ещё встретимся на страницах этой книги и с самым старшим – Иваном, и с младшими Фёдором и Владимиром, но сейчас мы говорим о втором и третьем сыновьях «маэора» – Григории и Алексее – потому что оба они родились именно в Люткине. Все пятеро братьев будут весьма близки всю свою жизнь, однако чаще всего и ближе всего – буквально рука об руку, плечом к плечу – являются на исторической сцене именно люткинские уроженцы.

А пока мы навещали скромное сельцо, рядом с которым проходит сегодня автодорога Вышний Волочёк – Сонково, Совет при императрице успел принять решение: экспедиции – быть.

Потом её назовут Первой Архипелагской, поскольку действовать предстояло в Эгейском море или, как тогда говорили, в «Греческом Архипелаге».

Предприятие обещало быть многотрудным, следовало хорошо к нему подготовиться. Несколькими годами ранее русский фрегат «Надежда благополучия» уже разведал обстановку в Средиземном море, сделал гидрографические планы портов и проливов. Тот поход подсказал важное обстоятельство: тамошние тёплые воды по-особому влияют на суда российской постройки, их корпуса во избежание повреждения червями необходимо дополнительно обшивать в подводной части двумя слоями дубовых досок, прокладывая их овечьей шерстью, битым стеклом и грубой обёрточной бумагой. Правда, после такого усовершенствования суда становились слишком тихоходными.

Успешному началу экспедиции способствовало то, что в союзниках России была Дания, контролировавшая Зундские проливы: Россия, находилась в контрах со Швецией, как и Дания, а «враг моего врага – мой друг». То же и с Англией, которая в пику своим французским соперникам по влиянию в Канаде и Индии готова была обеспечить проход российских кораблей и позволить им снабжаться всем необходимым в своих опорных пунктах – Гибралтаре и Менорке. Более того, России было позволено нанять опытных британских боевых офицеров. А с соизволения Тосканского герцогства порт Ливорно стал, в свою очередь, опорным пунктом для российского флота. И штабом для Алексея Орлова, которому Екатерина доверила политическое руководство экспедицией в должности главнокомандующего. Ему подчинялись и русский адмирал Григорий Андреевич Спиридов, ранее командовавший разными кораблями, включая придворные яхты, и англичанин Джон Эльфинстон, контр-адмирал, на родине отличившийся в боях с французами. Теперь они начальствовали над двумя эскадрами, следовавшими в Малую Азию по отдельности.

Экспедиция столкнулась с трудностями, о которых Совет при Высочайшем дворе едва ли задумывался. С финансовыми проблемами при снаряжении экспедиции Россия справилась: не только за счёт повышения цен на спиртное, доходы от продажи которого целиком шли в казну, но и обратившись к внешнему займу впервые в своей истории. У голландских банкиров заняли 7,5 миллиона гульденов и миллион рейхсталеров, более миллиона ливров – у генуэзцев. Трудности обнаружились прежде всего, так сказать, технологические. В состав экспедиции вошли 5 эскадр Балтийского флота – 20 линейных кораблей, 6 фрегатов, 1 бомбардирский корабль, 26 вспомогательных судов, свыше 8 тысяч человек десанта (всего же личного состава – свыше 17 тысяч человек). Большая сила, вроде бы, но…

Ещё четырьмя годами ранее Екатерина сама объявила, что российский флот находится в плохом состоянии: «У нас в излишестве и кораблей, и людей, но мы не имеем ни флота, ни моряков». Члены Совета, видимо, побоялись напомнить государыне её же оценку, когда самодержица твёрдо встала на сторону Орловых. Между тем оценка была верна.

Корабль «Северный орёл», едва добравшись до Англии, пришёл в такое состояние, что тут же и был продан на дрова, а вместо него пришлось купить у англичан новый 40-пушечный фрегат, назвать его тем же именем и пустить вдогонку за эскадрой. Самый мощный из кораблей экспедиции, свежепостроенный «Святослав», дал течь, был признан негодным для продолжения плавания, и разгневанная Екатерина написала Алексею Орлову, что «чуть было не повесила капитана» этого судна, хотя только что, перед отплытием, повысила его в звании до бригадира. Русский военный флот не имел опыта плавания на далёкие расстояния, одни суда налетали на рифы, на других в результате штормов возникали значительные поломки. В экипажах росло число заболевших, не спасали даже 5400 вёдер рома, который добавляли в питьевую воду для дезинфекции. 54 человека вообще скончались в дороге.