Чтение онлайн

МИХАИЛ

Когда эти су... Вот черт! Не могу цивильного продолжения придумать. Выходит, все-таки суки. Так вот, когда они научатся входную дверь закрывать? Ладно бы лето. А так разморозим батареи, что подле двери, вот тогда и нахлебаемся по макушку всем подъездом. Какой-то я последнее время злой. А и будешь злым, когда беда за бедой. Сначала Ерша на моих глазах в клочья разорвало, теперь вот Васич пропал... И пропал ведь... чуть не сказал 'средь бела дня'. Да нет. Ночь была, притом с метелью. И все равно, с его-то опытом... Ну, куда он мог подеваться? На перроне обнаружили только вещмешок, в кармане которого лежал бумажник с деньгами и документами. Коллеги из Барабинска на его подельников грешат. Логика в этом, определенно, есть. Только пустышка это. Ну и что, что в показаниях путаются? Столько выпей и ты жену с тещей путать начнешь. Проводница вагона факт пьянки подтвердила. И Васич, по ее словам, когда поезд отходил от перрона, шел за своими спутниками на некотором отдалении. Потом налетел снежный заряд, и она закрыла дверь. С этой минуты Васича никто больше не видел. Смерч его, что ли, унес? Бред! Но Васича нет, и Ольга теперь страдает. А тут еще 'шептуны' всех полов и мастей перчику на раны подсыпают. Из чистого альтруизма, разумеется. Чем опять почтовый ящик набит? Реклама... опять реклама, ... а это что? Письмо... И даже мне? Интересно, от кого? С-Петербург, нотариус палаты ?2 Розенфельд С.В. Что характерно: у нас, что ни нотариус, так Розенфельд. Ладно, конверт в папку, рекламу в мусоропровод. Оставлять в ящике нельзя, непременно какой мелкий подожжет.

Вот дверь, вот ключ. Открываю первое вторым, и я в прихожей. Окромя кота с усердием дерущего свой коврик - никого. Это, как бы, меня не ждали?

– Солнышко, я дома!

Нет бы, помолчать - целее был бы. В прихожую выкатывается злобное 'солнышко' и рядом с ней...

– Рая, ты как здесь?

Рая молчит, поскольку перешипеть 'солнышко' задача трудновыполнимая.

– Ты че разорался? У нас Лена с маленьким.

Час от часу... Спрашиваю на полтона ниже:

– По какому случаю парад але?

Моя половина смотрит на меня уничижительно и поворачивается к Рае:

– Объясни ему.

Рая, моя однокашница по школе милиции, мать Коли Ершова, берет меня за руку и ведет на кухню.

– Понимаешь, Лену из общежития ГУВД выселили...

Я хоть и не рыбак, но как выглядит вытащенная на берег рыба, представляю хорошо. Поэтому, для того чтобы представить, как я сам выглядел в этот момент, отражаться в зеркале нужды не было. Наконец, с шевелящихся под выпученными от удивления глазами губ слетели первые слова:

– Это как?

– Читай сам!
– Рая протянула мне половинку листа бумаги, на котором добротным канцелярским стилем излагалось, что поскольку Ершова Е.А. не связана трудовыми отношениями с ГУВД, то, в соответствии с договором найма жилого помещения в общежитии, подлежит выселению в трехдневный срок.

– Тут написано три дня, почему сразу не сказали?
– спросил я Раю.

– Так они еще и не прошли. Просто мы не стали дожидаться, когда придет ОМОН, и освободили помещение досрочно.

– Гордые, значит?
– я тяжело опустился на табурет.
– И что вы теперь с вашей гордостью делать намерены?

– А ты чего раскипятился?
– в свою очередь вспыхнула Рая.
– Можно подумать, ты бы чем помог!

– По крайней мере, попытался, - все еще раздраженно парировал я.
– В крайнем случае, до генерала бы дошел.

– Ты посмотри-ка на этого ходока, - обратилась Рая к моей супруге.
– Так бы он тебя и принял! Нынешний, он у нас не то, что давешний.

– Зря ты так, - сказал я уже примирительным тоном.
– Генерал мужик правильный. Может и посодействовал бы. Да что теперь говорить. Обратно Ленку никой генерал не вселит. А что ФСБшники говорят?

– Сочувствуют. Обещают помочь при первой же возможности.

– Цену таким обещаниям ты знаешь не хуже меня, - горько усмехнулся я.
– Скажи лучше, что делать собираетесь?

– Увезу их в Купино, там у меня большой дом, участок. А как Лена с декрета выйдет, я ее к себе в отдел переведу. Так что ты за нас не переживай - перетопчемся! Ты лучше помоги с 'Газелью', у вас в батальоне, я знаю, есть полугрузовая, вещи перевезти.

– И с 'Газелью' помогу, и с погрузкой, только...
– Закончить фразу у меня не получилось, лишь глубокий вздох невольно вырвался из груди.

Рая посмотрела на меня все понимающим взглядом.

– Брось, Миша. В твои ли годы стены лбом таранить? Пусть подавятся!

На следующий день я смотрел на отъезжающую 'Газель' и думал о том, что Ленке с малышом в деревне будет лучше, чем в городе. В оправдание, в успокоение ли пришла мне в голову эта мысль - не знаю, но полегчало.

Я перечитал письмо от нотариуса еще раз, отложил бланк в сторону и откинулся на спинку кресла. Чудны дела твои, Господи! Я, конечно, помнил о том, что в Питере у меня был - я ведь даже не знал, жив он или нет - двоюродный дед Юзеф. О нем у меня остались самые смутные воспоминания. Я ведь был совсем мальцом, когда в первый и последний раз навещал деда Юзю в его коммунальной квартире в старом питерском доме где-то в районе Сенной площади. Когда же я получал о нем последнюю весточку? Лет тридцать назад? Как не все сорок! И вот теперь меня приглашают вступить в права наследования. Недвижимость почитай в центре Питера и счет в банке. Интересно, какая на счету сумма? Хотя, если продать одну квартиру и то нехило выйдет. Надо ехать.

Ускорил отъезд, как ни странно, мой непосредственный начальник. Пригласил в кабинет, вроде как по делу. Потом сказал, не глядя в глаза, что видел проект нового штатного расписания, того, что для полиции. Так в нем моей должности нет. Вывод предложил делать самому. Дело нехитрое: должность сокращают, возраст пенсионный - не служить мне в полиции. Кабы не наследство деда Юзи, так и загрустил бы, наверное. А так, вышло как в песне Галича, в исполнении Высоцкого на старой магнитофонной ленте: 'Появляюсь на службу я в пятницу, посылаю начальство я в задницу...'. И как стал я оформлять пенсию, так перестал засиживаться на службе дольше положенного, а потом и вовсе обнаглел: взял впервые в жизни кратковременный отпуск для решения неотложных дел по семейным, стало быть, обстоятельствам и отбыл в северную столицу России город Санкт-Петербург.

Еще на трапе самолета придавило меня к земле тяжелое питерское небо, и хлестанул по лицу соленый балтийский ветер. И пусть про соль я приврал, но и без нее ветерок пробирал до костей.

В зоне прилета меня ожидал господин Розенфельд. Он был примерно одних со мной лет и ничем не отличался от типичных представителей своей национальности: черные кучерявые слегка тронутые сединой волосы, умное лицо и глаза, вобравшие в себя печаль многих поколений.

Пока шло опознание, пока мы приветствовали друг друга, пока я сообщал нотариусу, что другого багажа кроме сумки, той, что в руках, у меня нет - все это время он косил взглядом за мое плечо. Это слегка раздражало, но не заставило меня обернуться. Я ждал приглашения на выход, но Розенфельд спросил:

– Вы прилетели один?

Я, конечно, удивился, и, конечно, хотел ответить, что, да, я прилетел один, но нотариус так выразительно повел глазами за мое плечо, что я закрыл рот и обернулся. Потом снова посмотрел на Розенфельда и произнес совсем не то, что собирался:

– Похоже, что не один. Извините.

Я оставил сумку возле Розенфельда, сам подошел к Ольге, приложился щекой к ее холодной щеке, потом спросил:

– Ты как здесь?

– Прилетела с тобой одним рейсом. Миша, мне надо с тобой поговорить!