Чтение онлайн

Видно, Синьмэю действительно нравится эта девушка, но вряд ли он влюблен без памяти, иначе не говорил бы о ней с таким юмором. Что, если он относится к невесте так же, как Фан к своей Сунь? Значит, для брака вовсе не нужно великой любви, достаточно того, что молодые люди не противны друг другу. Может быть, это от слишком большой разницы в возрасте? Но ведь с Тан Сяофу у него было иначе. Что же, значит, он израсходовал на Тан всю силу своих чувств. Вспомнив себя в то время, он даже напугался — так не хотелось, чтобы снова повторилась когда-нибудь нервотрепка, лишающая человека сна, аппетита, интереса к работе, ни на минуту не оставляющая в покое. Но в ней, конечно, была своя радость… Фан вздохнул: за этот год он явно постарел душой, а сильная страсть — это недуг людей сильных духом, как апоплексический удар — удел людей тучных, полнокровных. Может статься, лет через десять — двадцать, когда его жизнь уже пойдет под уклон, он страстно влюбится еще раз. Когда старики влюбляются, их невозможно спасти, как загоревшийся старый деревянный дом. Нынешнее спокойное и ровное, не обременяющее душу чувство, пожалуй, лучше — во всяком случае, удобнее, — чем всякое другое. И верно, есть смысл поскорее покончить с брачными формальностями. Чжао утверждает, будто Сунь «приложила большие усилия». И прекрасно: значит, она сочла Фана достойным этих усилий, поэтому он должен относиться к ней еще лучше. А он бросил ее одну в номере! Он ускорил шаги и по дороге купил ей личжи и драконов глаз [141] .

Когда Фан вошел в номер, лампа в нем не горела, лишь из коридора проникало немного света. Полагая, что Жоуцзя уснула, он на цыпочках направился к столу, чтобы положить фрукты, но по дороге опрокинул стул, ушибив при этом колено. «Какой болван оставил его посреди комнаты!» — выругался он шепотом, забыв, что этим «болваном» был он сам.

Он подумал, что грохот разбудил Жоуцзя, но она не спала. После его ухода с Чжао недомогание и одиночество долго не давали ей покоя. Чувство обиды росло, как проценты на деньги, занятые у ростовщика. И Сунь уже с нетерпением ждала его прихода, чтобы расквитаться, слышала, как он открывал дверь, но не хотела заговорить первой. Падение стула чуть было не заставило ее рассмеяться и подобреть, но она поборола эту слабость. Теперь у нее было две возможности: или сказать, что она глаза проглядела, дожидаясь его возвращения, или пожаловаться, что он спугнул ее с большим трудом пришедший сон. Пока она думала, какой из вариантов прозвучит весомее, Фан, обеспокоенный ее неподвижностью, включил свет. Сунь уже больше часа лежала в темноте, и теперь свет ослепил ее. Она повернулась спиной к лампе и протяжно вздохнула. Фан успокоился, снял с себя мокрую от пота шелковую рубашку и промолвил с заботой в голосе:

— Извини, что разбудил. Хорошо спала? Тошнить перестало?

— Я едва-едва заснула, а ты устроил такой грохот. Сам оставил стул на проходе, а кого-то ругаешь!

Она говорила, лежа лицом к стене. Фан не расслышал и переспросил. Она перевернулась в постели:

— Я смертельно устала, громче говорить не в состоянии. Неужели тебе нисколько не жаль меня? (На самом деле она уже повысила голос на целый тон.) Ты как сидел на этом стуле посреди комнаты, так там его и оставил. Ну как же, Синьмэй явился за тобой, будто владыка ада прислал его по твою душу. Ты и помчался за ним, забыв обо всем на свете.

Слыша ее сердитый тон, Фан заговорил жалобно:

— Конечно, я был неловок, но сам же и пострадал — колено себе зашиб (этот ход не принес желаемых результатов). Бедная, ты так долго не могла заснуть? Хочешь свежие личжи — ты же, наверное, ничего не ела…

— Значит, ты сам отдаешь себе отчет в том, что долго не возвращался? Конечно, ты мог не приходить до утра — встреча со старым другом, еда, вино, веселье… А я хоть умри тут, в гостинице, кому до меня дело!

В ее голосе уже слышались рыдания, она снова отвернулась от него. Не зная, как быть, Фан присел на край кровати и попробовал ласково повернуть ее лицо к себе:

— Прости, я и вправду задержался. Не надо сердиться. Ты же сама велела мне идти.

Она отбросила его руку:

— А сейчас я велю тебе убрать потную руку с моего лица, слышишь? Ха, я велела ему идти! Тебе же самому этого хотелось, как я могла удержать? Да удержи я тебя, ты бы дулся весь вечер.

Оскорбленный Фан убрал руку и пересел на стул:

— Так ведь все равно ссоримся. Почему же ты тогда не сказала откровенно, что не хочешь отпускать меня. Откуда мне знать, что у тебя внутри, я же не эхинококк.

Сунь опять повернулась к нему и отчужденно сказала:

— Если бы ты любил меня по-настоящему, ты все понимал бы без подсказки. Но тут уж ничего не поделаешь. Верно, ты заботишься обо мне, только когда я специально об этом попрошу. Случайный попутчик и то не оставил бы меня одну, больную, а ведь считается, что ты — близкий, любящий человек.

— Если бы случайный попутчик повел себя так, как ты говоришь, он стал бы по меньшей мере твоим поклонником! — усмехнулся Фан.

— Не лови меня на слове, может быть, я имела в виду женщину! Да, с женщиной-то было бы лучше, а мужчины… Вам только и нужно, чтобы мы уступали вашим прихотям…

Фан почувствовал себя задетым. Он подошел к кровати:

— Ну, довольно препираться. Я вовсе не хочу ссориться. А впредь пусть меня тащат насильно, пусть даже бьют — я от тебя ни на шаг. Хорошо?

По лицу Жоуцзя пробежала тень улыбки:

— Не строй из себя жертву. Твой лучший друг и без того твердит, что я подцепила тебя на крючок. Что же он будет говорить, если я не стану тебя отпускать? Один раз я покапризничала, но в дальнейшем рта не открою, хоть ты до рассвета не возвращайся. Иначе я тебе скоро опротивею.

— Ты несправедлива к Синьмэю. Он к нам прекрасно относится, интересуется всеми нашими делами. Ты можешь поговорить сейчас о серьезных вещах?

— Начинай, я послушаю. Какие это такие серьезные вещи? Мне нужно сделать каменное лицо? — спросила она, хохотнув.

— Тебя тошнило не от того, что ты ждешь ребенка?

— Что? Какой вздор! — решительно заявила она. — Но если это и вправду так, я тебе не прощу. Я не хочу детей!

— Простишь ты мне или нет — это другой вопрос, но нам надо быть готовыми. Поэтому Синьмэй рекомендует нам поскорее оформить брак…

Жоуцзя вскочила, ее глаза расширились, лицо вспыхнуло злобой:

— Ты рассказывал Чжао Синьмэю о наших делах? Да ты не человек после этого! Небось еще хвастал… — Тут она с силой ударила кулаком по краю постели.

Фан отступил в испуге:

— Жоуцзя, ты ошибаешься! Я все тебе объясню!

— Не желаю я слушать твоих объяснений! Ты унизил меня, как я теперь буду смотреть людям в глаза? — Она снова упала на кровать, закрыла глаза руками и зарыдала; грудь ее высоко вздымалась.

Разумеется, сердце Хунцзяня было скроено отнюдь не из водонепроницаемого материала — оно быстро размокло. Он присел у изголовья, отнял ее руки от глаз и стал вытирать слезы, уговаривая ее, как маленькую. Устав плакать, она выслушала подробный пересказ его беседы с Чжао и сказала сиплым голосом:

— Наши дела его не должны касаться, он мне не опекун. Неужели ты такой бесхарактерный, что готов во всем подчиняться его указке? Иди тогда на свадьбу один, незачем тянуть меня за собой.

— Ну, что ты говоришь! Вовсе я не подчиняюсь никакой указке, давай все делать так, как ты пожелаешь. Да, ты еще не пробовала личжи, что я купил! Хочешь? Вот и хорошо, ты лежи, я их сам очищу. — Он пододвинул к кровати столик и корзину для мусора. — Фрукты я купил на сэкономленные деньги, потому что в ресторан и обратно шел пешком. Конечно, у меня и без того хватило бы денег, но так я вроде бы действительно отдаю тебе что-то свое.

Лицо Сунь, на котором еще не высохли слезы, смягчилось:

— Не стоило утомлять себя ради этих денег. Да их и не хватило бы на твою покупку.

— Хватило, потому что я умело торговался!

— Когда это ты умел торговаться! Купишь втридорога, а еще хвастаешься, что выгадал… Только ты и сам ешь, нечего мне одной скармливать.

— Вот я и женюсь на такой умнице потому, что сам в делах не силен.

Сунь бросила на него быстрый взгляд:

— Друзья тебе ближе, чем жена.

— Опять ты за свое! Что же мне, порвать с друзьями, по-твоему? А теперь и ты грозишь не пойти на свадьбу, так что и умной жены я лишусь…