Чтение онлайн

Фану впервые за время визита захотелось смеяться. Су порозовела, но не успела открыть рта — заговорила госпожа Чжао:

— Синьмэй, тебе уже четвертый десяток пошел, а болтлив ты, как ребенок. Да разве в наше время плохо быть полным? А мне вот не нравится, что ты такой тощий! Знаешь, Вэньвань, матери всегда кажется, что сын слишком исхудал. Вот на тебя смотреть приятно, цвет лица свежий. Мать увидит тебя — порадуется. А господину Цао ты передай от нас привет, мы понимаем, что он очень занят.

— Бывает, что он до полудня не является на работу, и ничего. Но сегодня специально отпросился у начальства и сидит дома — выпил вчера лишнего.

— Вино очень вредно для здоровья, — наставительно сказала госпожа Чжао. — Ты убеди его пить поменьше.

— Ну, он пьет немного, — возразила Вэньвань, стрельнув взглядом в Чжао. — Не то что Синьмэй: этот за один присест может осушить бутылку виски. (Синьмэй в это время обменивался насмешливыми взглядами с Фаном и не успел опротестовать это заявление.) А мужа просто напоили. Здесь, в Гонконге, работают мои однокашники, так они вчера устроили вечеринку. В приглашении было сказано «с супругами», вот я и взяла его.

Фан не сдержал нетерпения:

— А кто еще из нашей группы работает здесь?

— Да, господин Фан, я и забыла, что мы из одной группы! Значит, вам не прислали приглашения? Из гуманитариев пришла одна я, все остальные — инженеры, коммерсанты, юристы.

— Тебе, можно сказать, крупно повезло, — вставил Чжао. — Сейчас выпускники гуманитарных факультетов, как правило, так бедны, что стараются не лезть на глаза бывшим товарищам, если те химики или адвокаты. Ты одна поддерживаешь честь нашей профессии.

— Не думаю, что однокашники должны придавать значение таким вещам. Впрочем, ты же с юридического факультета! А что до везения, так тебе тоже везет. — И Вэньвань, довольная, рассмеялась.

— Положим, мне далеко до твоего Цао. А вечера однокашников устраивают бездельники для того, чтобы пообщаться с бывшими сокурсниками, которые в гору пошли. Неудачника на ходу спрашивают, где он сейчас работает, и уходят, не дождавшись ответа, чтобы подхватить под руку кого-нибудь из счастливчиков. Пока мы были студентами, вечеринки еще имели смысл — на них парни ближе знакомились с девушками. Когда я учился в Америке, у нас говорили, что такие вечера устраиваются с троякой целью: показать себя, утереть нос недругам и подцепить себе пару.

Все рассмеялись, госпожа Чжао даже закашлялась, а Вэньвань спросила:

— Ты-то с какой целью ходил? Что молчишь? Я же видела фотографии. Да, я смотрю, ты стал более скрытным, чем прежде, и более мелочным — видно, новые друзья на тебя влияют. (Тут Жоуцзя посмотрела на Хунцзяня, который еще крепче сжал ручку кресла.) Тетушка, я завтра не смогу проводить вас на аэродром. Встретимся через месяц в Чунцине. А сверток, о котором я говорила, завтра пришлю с посыльным; если он вам покажется слишком тяжелым, верните его с тем же человеком.

Она поднялась и взяла свою соломенную шляпу, сразу став похожей на Диану со щитом в руке. Попросив старую госпожу не провожать ее, Вэньвань обратилась к Чжао:

— А тебя я сейчас накажу — помоги мне отнести эти две коробки до ворот!

Фаны тоже поднялись со своих мест, и Чжао, опасаясь возможной бестактности со стороны Су, сказал:

— Господин и госпожа Фан тоже попрощаются с тобой.

Только после этого Су обернулась, кивнула Фану и протянула Жоуцзя руку так, как окунают палец в горячую воду. Затем она любезно попрощалась со старой госпожой и бросила на Чжао взгляд, в котором можно было прочитать и удовлетворение и недовольство; тот подхватил коробки и пошел вслед за ней.

Молодожены поговорили с госпожой Чжао о каких-то пустяках и, дождавшись возвращения Синьмэя, стали откланиваться. Но его мать попросила их остаться и принялась выговаривать сыну, зачем это он, как мальчишка, задирал мужа Вэньвань. Хунцзянь при этом подумал: «Вэньвань, наверное, получила удовольствие, решив, что Синьмэй не забыл о своих былых чувствах и возревновал». И тут Чжао ответил матери:

— Успокойся, она не рассердилась — лишь бы мы захватили в Чунцин ее контрабанду.

Выйдя проводить гостей, Чжао заметил:

— Вэньвань вела себя с вами весьма неделикатно.

— Не надо обращать внимания, — с деланным равнодушием ответил Фан. — Богатая дамочка может себе это позволить (он не заметил, какой взгляд метнула в его сторону Жоуцзя). А что ты имел в виду под контрабандой?

— Всякий раз, как она летит в Чунцин, она везет с собой косметику, лекарства, туфли, авторучки. Говорит, что для подарков, а скорее — на продажу.

Фан впервые задумался над тем, что на синем небе располагаются не только господь бог и райские кущи, им пользуются также бомбардировщики и контрабандисты.

— Неужели и Вэньвань не гнушается таким занятием? Я полагал, что на это способны лишь люди вроде Ли Мэйтина. Кстати, она продолжает писать стихи?

— Откуда мне знать? Могу сказать одно — в делах она разбирается неплохо: только что объясняла моей матери, почему нужно поскорее обменять наличные деньги на твердую валюту.

— Прости за нескромный вопрос: вы с ней, кажется, очень… гм… сблизились?

Чжао смутился:

— С той поры как мы встретились в Чунцине, она стала часто навещать меня. И верно, теперь она относится ко мне лучше, чем прежде.

Фан хмыкнул и чуть было не сказал: «То-то тебе приходится носить, как амулет, фотокарточку той девицы».

Синьмэй помолчал немного и продолжал, глядя куда-то в сторону:

— Когда я вышел ее проводить, она сказала, что еще хранит много моих писем. А я уж и забыл, что тогда писал, — наверняка разные глупости. Обещала, как приедет опять в Чунцин, привезти их и разобрать прямо при мне: опасные вернет, а приемлемые — себе оставит. Смешно, правда?

Его смех прозвучал как-то неестественно. Жоуцзя мимоходом спросила:

— Она, видимо, не знает, что дядя Чжао помолвлен?

— Нет, я с ней вообще на такие темы не говорю.

Когда Чжао, усадив гостей в фуникулер, возвращался к себе, он вдруг понял смысл этого вопроса и вздохнул: «Только женщина в состоянии понять женщину».

Хунцзянь чувствовал себя неважно. Он понимал, что заслужил нарочито небрежное отношение к себе со стороны Вэньвань, но почему должна была страдать Жоуцзя? И почему он покорно стерпел все ее выходки, не обрезав ни разу? Вспоминать об этом было неприятно, но еще неприятнее было сознавать, как переменилось их положение в обществе. Два года — нет, всего год назад они были ровней один другому, а сейчас она взмыла к облакам, а он остался внизу. А взять Синьмэя! Конечно, он продолжает вести себя, как друг, но с каждым шагом он поднимается все выше, и на него уже приходится смотреть снизу вверх, пора панибратства подходит к концу. Мысли Фана — дикий зверь, запертый в темнице, — метались, бились в тесноте и не находили выхода.