Чтение онлайн

Она пришла в среду после полудня. Девчонка из нашей деревни — Милда, Рукнисова Милда. Я учился с ней в одном классе, правда, потом она перестала ходить в школу, потому что отец-новосел уехал однажды в лес за дровами и не вернулся, мать захворала, и Милде пришлось смотреть за двумя маленькими братиками. Во время каникул я как-то к ней зашел; зубастая ее мамаша поносила мировую сумятицу, в которой она не могла разобраться, а Милда стирала белье да готовила обед. Вроде так и должно быть — она не жаловалась, мне нравился ее веселый нрав, ее смех, такой редкий в те дни. «Дети подрастут, там видно будет, — сказала Милда. — Ведь не слишком постарею для науки?» На одной половине опустевшей избы Банислаускаса обосновалась колхозная контора, на другой — клуб-читальня. Милду пригласили заведовать читальней, и она согласилась. Она страстно любила книги, а работы в читальне раз плюнуть: вечер устроить, стенгазету повесить. Так она и вертелась вьюнком, даже похорошела. И вот в этот день цветастое платье Милды мелькнуло за вишенником. Я ворошил плотные прокосы клевера у дороги.

— Найдешь сегодня время? — спросила.

Мне хотелось вонзить грабли и взять девчонку за руку. Сам не знал, куда поведу, но так хотелось чувствовать ее рядом.

— Чего уставился? — рассмеялась Милда, наклонившись, сорвала тимофеевку. — Целых две недели, как дома, и не можешь зайти.

— В воскресенье собирался…

— В воскресенье танцы! Мне нужен художник — написать объявление.

Это потешило мое самолюбие, я торопливо согласился:

— Я приду, Милда. Я скоро приду.

Когда под вечер, умывшись и надев чистую рубашку, я сказал матери, куда иду, она обругала: лучше бы дома сидел. Я только присвистнул и пообещал долго не задерживаться.

Милда ждала меня в читальне. На столе был разложен большой лист плотной бумаги.

— Вот хорошо-то! — обрадовалась Милда, схватила меня за руку, потащила к столу. — Напиши объявление: в воскресенье устраивается вечер танцев, начало в девятнадцать ноль-ноль. И что-нибудь нарисуй.

Вручила мне коробочку с акварелью и кисточку, а сама забралась с ногами на стул и облокотилась на стол. Аршинными буквами по всему листу я написал объявление, а внизу нарисовал танцующую пару. Раззадорившись, добавил:

— Ой как хорошо! Люкс! — хлопала в ладоши Милда. — Увидишь, сколько народу соберется. Придешь?

— Если обещаешь танцевать только со мной, — расхрабрился я.

Милда прильнула ко мне, чмокнула где-то возле уха. Ухо запылало, словно ошпаренное, и я глядел на девушку, захмелев от наплыва добрых чувств.

— Что еще? — спросил я, приготовившись сделать все, чего только она пожелает. — Может, еще что нужно?

— Виньетку для стенгазеты, Саулюс! Ты успеешь? Ведь еще не поздно. Я просто не решалась тебя просить, ты ведь теперь такой…

— Хорошо, Милда. Что ты бы ни попросила, я всегда…

Уже смеркалось, но я разложил новый лист бумаги и наверху слева карандашом набросал контуры Кремлевской стены, башни, нарисовал и часы, и стрелки. Милда следила за каждым движением моей руки словно зачарованная, жарко дышала. Прядка ее волос коснулась моей щеки, и у меня дрогнула рука. Где я был раньше? Такая девчонка, а я… осел…

— Набери чистой воды, — попросил я, потянувшись за красками.

Она взяла со стола стакан, сделала шаг. Стакан выпал из рук, брызнули осколки, Милда охнула. Я разинул рот, чтобы сказать: осколки к счастью, но увидел ее застывшее лицо, расширенные глаза, глядящие на дверь. Повернул голову. В дверях стоял высокий старик.

— Воркуете, голубочки?

Старик шагнул к столу. Вслед за ним вошли еще двое, оба с автоматами, молодые. Одного, совсем еще паренька, я узнал. Вместе ходили в начальную школу. И он меня узнал, пробуравил взглядом, криво ухмыльнулся.

— Хо-хо, полюбуйтесь только! — старик взял со стола объявление, что я нарисовал. — В воскресенье танцы, а! Танцы! А это что? — он наклонился к столу. — Большевистский собор? Кто рисовал?

Мы с Милдой молчали.

— Кто, спрашиваю?!

— Я, — признался я.

— Ты… А кто ты такой? Откуда?

Рослый старик наклонился ко мне, приставил пистолет к груди, и у меня мелькнула мысль, что это — Густас. В глаза я его не видел, но по рассказам матери и Каролиса хорошо представлял — это он! Только он может быть таким.

— Откуда? — повторил.

— Из Лепалотаса.

— Фамилия?

— Йотаута.

— Йотаута? — Густас удивился, даже отшатнулся. — Он правду говорит?

— Точно, — ответил мой друг детства. — Йотаута Саулюс.

— Не ду-мал, — процедил Густас сквозь зубы. — Йо-та-ута… Хо-хо! Еще один Йотаута. Значит, ты малевал? И стишки ты пописываешь, а?

— Его работа, — подтвердил мой друг детства.

— О красных обозах да о светлых путях… Твои? В районной газете были напечатаны. Твои, спрашиваю?

— Мои.

— Иуда Христа за тридцать сребреников продал, а ты родину за сколько продаешь? Сколько тебе платят за эти сопли? Йотаута… Младший Йотаута… Везет мне, хо-хо!

— Командир, у тебя с этим юнцом, вижу, будет свой разговор, — заговорил все время молчавший мужчина с козлиной бородкой и заговорщически подмигнул. — Мы с этой девицей, может, подыщем другое местечко.

— Ах вы… — с нескрываемым презрением покосился на него Густас. — Даю двадцать минут.

Милде связали руки за спиной веревкой. На побелевших ее пальцах голубели чернильные пятна. Куда ее ведут? Почему уводят? Густас ни слова не сказал Милде, ни о чем не спросил.

Тяжкая тишина длилась лишь мгновение. Из-за двери прорвался вопль Милды. Меня прошиб холодный пот. Я покосился на окно. У куста сирени маячил часовой. Густас заметил мой взгляд, его мясистые губы приоткрылись.

— А мы чем займемся, Йотаутеныш? Потолкуем? О чем же? Полагаю, ты знаешь, что вырос на моей земле? Из дерьма всех этих Йотаутов проклюнулся. Меня всякий раз бесит эта фамилия, она про все мне напоминает, про все! Что я не успел с твоим отцом с глазу на глаз потолковать, это дело случая, немцы поторопились. Зато вы все теперь у меня в руках.

Густас говорил неторопливо, спокойно, хотя мысли его блуждали где-то далеко; кажется, он прислушивался к происходящему за дверью, хотя там ничего не было слышно. Я стоял, держась левой рукой за стол, ноги в коленях подгибались, сердце отчаянно колотилось. Какое мне дело до отцовской земли, думал, до брата Каролиса, хотел даже оправдаться, но не мог раскрыть губ.

— Стишки все еще пописываешь?

За дверью снова раздался шорох, какие-то голоса.

— Нет, — потряс я головой.

— Не пишешь?