Чтение онлайн

— Почему в неуютном? — не соглашается Шайдулин.— Мне, например, нравится.

— Помолчи, не мешай,— с непривычной строгостью одергивает его Лукин.

— ...В бараке живут мужчины. Разные. Во всем разные. Одинаково у них одно: желание поскорее достроить этот город. И зимними вечерами они разговаривают о судьбах государства Урарту.

— А пьеса? — теперь об этом напоминает Борис.— Вы обещали про пьесу...

— А я, собственно, ее и рассказываю. Называться она будет... Ну, скажем, «Девятнадцатый барак». Время действия — самое начало стройки, ее первые дни. Стройки еще нет, и потому хороших жилищ тоже нет: бараки.

Серега метнул в меня неожиданно встревоженным взглядом и еще плотнее зажал уши:

— «В шестом веке до нашей эры государство Урарту было завоевано...»

Лариса вязала. У меня такое впечатление, что клубок шерсти и спицы у нее всегда в рукаве: где бы она ни присела, спицы немедленно возникают в ее руках. У нее на редкость красивые и, я бы сказал, одухотворенные пальцы. Это удовольствие — наблюдать со стороны, как она вяжет. Она вполголоса говорит:

— Мы тихонько. Мы тебе не помешаем, Сергей... Рассказывайте, рассказывайте, Алексей Кирьянович.

— Ладно. Так вот, вообразите на минутку, что вы в театре. Тайга, зима. Сопки кругом, тишина. Река, закованная в лед.

— Знакомо,— шепотом произносит Борис, но на него дружно шикают.

— ...А через зал в это время идет пожилой человек, вроде меня. Пальтишко на нем, зимняя шапка. Чемоданишко в руке. Остановился у какого-то ряда, достал папиросы, просит у зрителей: «Спичек ни у кого нет? — Закурил, поднялся на авансцену, присел на чемоданчик.— Бат-тюшки, блаженство-то какое!» Потом он поднимает чемоданчик, оглядывает сопки: «Так, стало быть, это и есть будущий город?» И уходит наискосок, через всю сцену.

— Тогда дождь был,— вмешался Лукин. Рассказывая пролог, я все время следил за выражением его лица; следы волнения были на нем и сейчас.— Дождь, помнишь? — повторяет он.

— И вот поселился писатель вместе с первостроителями. А их и было-то тогда всего-навсего шестнадцать человек.

— Семнадцать,— не глядя в пашу сторону, каким-то ломким, незнакомым голосом поправляет Серега.

— Что — семнадцать? — не понял Лукин.

— Строителей было семнадцать.

— Ну и какая разница? — непонимающе пожимает плечами бригадир.

— Ладно, не спорьте,— вмешиваюсь я.— Семнадцать так семнадцать. И вот поставили они палатки на берегу, живут. А морозы лютые. А снега — страшнейшие. И ветры такие, что деревья со стоном рушатся.

— Н-да,— зябко произносит Лариса. Она глядит на меня огромными глазами.

— Почты не было месяцами. Питались впроголодь.

Убьют медведя — на полмесяца харча. А тут в довершение — цинга. Но люди верили: по их следам придут другие, их будет много, и возникнет город. Город в тайге.

— Глядите-ка, в точности как у нас,— восклицает с наивным удивлением Шайдулин.

Я умолкаю, сам еще толком не зная, куда повернутся и как пойдут события.

— И был среди строителей одни рабочий по фамилии...

— Бугаенко! — быстро перебивает Шершавый.

Чего угодно ожидал, только не этого. Я растерянно гляжу на Сергея. Его грубоватое, в оспинках лицо, озаренное светом настольной лампы, почти спокойно, только почему-то все черты как-то разом обострились. Пальцы Сергея быстро-быстро теребят уголок книги.

— Я имел в виду другую фамилию.

— Не нужно, Алексей Кирьянович,— прерывает меня Серега.— Я понимаю, вы — человек мягкий, но надо же когда-нибудь...

— Ты о чем это? — удивленно произносит Шайдулин, но Серега отмахивается от него.

— А-а, будь оно неладно! — восклицает он.— Слушайте, что было дальше.

Борис вскидывает на него изумленный взгляд.

— Ты-то при чем тут?

— Борис, не перебивай,— строго говорит Лукин. По-моему, он единственный, кто понимает, что к чему.

Я пытаюсь остановить Серегу. Еще не поздно.

— Слышите, как разголосилась пурга? К утру наметет — бульдозером не расчистить.

— В общем это было так,— не глядя ни на кого, торопливо говорит Серега.— Этот писатель получил телеграмму от жены: больна. А до железной дороги — сорок километров. И как назло — ни одной свободной машины!.. Но оп решил: пойду, чего б это ни стоило. Надо идти!

— Пешком? — спрашивает Шайдулин.

— Пешком. И попутчиком у него оказался Бугаенко.

Сергей рывком отодвигает от себя лампу; лицо его уходит в тень.

— Может, не нужно, Сережа? — тихо произношу я.

— Молчите, Алексей Кирьянович! Вы только молчите! — Сергей встал, прислонился к стене.— И вот там, в тайге, произошло несчастье. Писатель вывихнул ногу. Провалился в старую барсучью нору. Идти не может. Везти его? А на чем? А уже стемнело, и снег, и ветер. Тогда писатель говорит...

Ах, режиссер мой, режиссер, с твоими добродетельными прописями. Тебя бы сейчас сюда, хоть на минутку!

— Погодите, помогу вам,— говорю я.— Тогда он решает: идите, Бугаенко, один. Ищите дорогу на станцию. Найдете — приведете людей. Иначе мы тут оба погибнем.

— И что же? — шепотом произносит Лариса.

— А то, что Бугаенко людей... не привел! — медленно, почти отчеканивая слова, говорит Шершавый.

— Погиб?! — ахнул Шайдулин.

— Струсил! Он тогда скорее в тюрьму пошел бы, чем второй раз в тайгу.

— Но, ведь там же остался человек! — Лариса волнуется.— Человек, Сережа!

— А писатель, когда запас дров кончился и надо было что-то предпринимать, чтобы не погибнуть,— продолжил я рассказ Сергея,— пополз сам по тропе. Полз сутки, двое, трое... Пока его не подобрали охотники. Он потерял все зубы, потому что питался одной замерзшей корою деревьев. И ему ампутировали ступню: она сделалась как стеклянная.

В бараке тишина. Такая тишина, что слышно, как за окном ветер царапает веткой дерева по стеклу — неприятный раздражающий звук.

Лариса произносит одними губами: