Чтение онлайн

Дима обиженно повернулся и пошел к девчонкам.

Тимофей только улыбнулся, покачал головой и отправился следом.

Глотая слезы, Лидия Сергеевна возилась на кухне. Еще час тому назад она поняла, что дочь не придет. В какой-то момент она хотела, чтобы Кристина пришла при отце. Пусть! В конце концов, это и его дочь! Нельзя же так, через столько лет!

Все не слава богу! И тесто, как нарочно, чуть поднялось. Наверное, опять супруг ненаглядный по кастрюлям лазил. Бренчал же крышками недавно. А ведь поужинали! Добавки дала. Нет, надо напоследок пожрать еще чего-нибудь. Свекор такой же. Стоит свекрови только посуду после еды вымыть он снова нос в кастрюли сует!

Она искоса поглядывала в прихожую, где муж уже минут пятнадцать собирался на дежурство. Бурчит что-то, рыскает по ящикам, обормот! Сейчас обязательно спросит, куда девалось то-то и то-то.

— Мать, слышишь, где та леска, что я вчера приносил? Моток тут лежал! Обещал сегодня Вадику…

— Где положил, там и должно лежать, — вполголоса ответила Лидия Сергеевна.

— Чего?

— Поищи лучше. Я ничего не трогала.

— А, вот! Ты ссобойку мне дашь?

— На телефонной полке пакет, — односложно отозвалась она и подумала с отчаянной ненавистью: «Господи, да вали ты поскорее!».

— А, спасибочки! Ну чего, пошел я, мать. Завтра только к обеду жди. Меня Кириллов меняет. Этот как прицепится к пистолетам, так и хана. Пока весь отдел не почистит, хрен сменишься.

«Да хоть послезавтра!» — поморщилась Лидия Сергеевна, смахивая слезу.

— Целовкаться не будем. Чей-то ты сегодня, мать, смурная.

— Салат съела, что в холодильнике стоял. Наверное, подпорченный. Крутит вот что-то.

— А, ну ладно! Пошел я.

Свет в прихожей погас, дверь закрылась.

Она устало опустилась на табурет и прижала перепачканные в муке руки к лицу. Бессильная ненависть кипела в ней, как бульон в скороварке. И не найти того клапана, который сбросил бы лишний пар.

Лидия Сергеевна уже и не помнила, когда начала испытывать это каждодневное оглушающее, неприятно переворачивавшее все внутренности отвращение к мужу. Она с удовольствием задерживалась бы с работы, если бы не боялась непременных в связи с этим вопросов. За последние десять лет она не могла припомнить ни одного даже самого малюсенького случая возникшей к нему хотя бы симпатии. Она ненавидела его за все. За бесконечное пустое дерганье, когда он что-то искал в квартире, будь то очки или гвозди. За рысканье по кастрюлям, когда она в тихой злобе повторяла про себя: «Чтоб ты подавился, скотина». За комментирование любого кадра по телевизору, произносимое тоном циничного и откровенно вульгарного божка. За бескомпромиссность суждений по любому вопросу. За необходимость стирать его носки. За тупое упрямство. За лень. За его баню раз в неделю (ежедневный душ, а уж тем более ванну он не признавал), так что постельное белье на его стороне кровати к субботе превращалось в одно гадкое сальное пятно. За непредсказуемость. За его любопытство, когда он своими дурацкими вопросами мог довести до слез. За то, что считал жену круглой дурой. И еще за то, что он привез ее в этот город.

Единственное, за что она оставалась ему благодарной, так это за редкие претензии на свои супружеские права. Очень редкие. Из чего она решила, что у него есть любовница. И не собиралась искать тому никаких доказательств. Лидию Сергеевну это нисколько не волновало. Напротив, она считала, что если нашлась такая дура, которая подпускает к себе такого вонючего козла, значит, мир действительно не без добрых людей.

Иногда она спрашивала себя, куда же подевалось то, что было когда-то? На каких таких тропинках-дорожках посеялось? Где та хохотушка и ветреница Лидочка, жившая в деревне с родителями, братьями и сестрами? Где она? Где те ясные летние дни, когда она с подругами неслась на речку Сож купаться? Где то зубоскальство с парнями на лавочках вечером, освещенным только луной да уютным светом из окон? Где колодцы с леденящей и головокружительно вкусной водой, не сравнимой ни с какой бутылочной минералкой? Где до рези в глазах закатные полосы в прозрачном небе, когда видны горизонты от одного края земли до другого, и воздух наполнен предчувствием следующего хорошего дня? Где луга с пахучим сеном, которое она ворошила с матерью и сестрами? Где та пыльная дорога перед домом, и запах коров, бредущих по ней, и звук щелкающего хлыста, и окрик: «Куды прэшся, рагатая?». Где палисадник под окнами и тот клен, на который она однажды взобралась со старшим братом Ленькой, а потом чуть не упала? Где крыши домов с дымящимися зимой трубами? Где простые и добрые соседки, босые, повязанные платками, глядящие тебе вслед, прикрыв от солнца ладошкой глаза? Где утренняя перекличка петухов и вечернее переругивание собак? Где глиняные горшки, насаженные для просушки на штакетник во дворе? Где старые яблони, под которыми так приятно подремать в жаркий полдень? Где тот большак, по которому она, Лидочка, однажды ушла с чемоданчиком в руках в незнакомый и большой мир? Ничего больше нет. Только дом остался после смерти родителей. Вокруг него незнакомые люди из Борисова понастроили кучу двухэтажных кирпичных монстров. Дорогу закатали в асфальт. Если бы она только могла предположить, как все обернется, разве уехала бы в Оршу поступать в это свое швейное училище? Судьбу свою устроить хотела, дура. Кристинка такая же отчаянная: раз решилась, оглянуться уж страшно. Словно позади не люди родные, а волки серые клыками щелкают. И ничего не осталось. Все разъехались, разбежались. Только на Пасху или Радуницу на кладбище у могил родительских собираются. Да, и письмо еще осталось написанное ею в молодости домой. Это Кристинка когда-то лазила на чердак в деревне и нашла среди хлама и старых газет два пожелтевших листка с выцветшими чернилами. Вот и сейчас Лидия Сергеевна неверной походкой прошла в зал, достала из шкатулки эти листки и начала перечитывать. Все было в этом письме: и молодость ее, и задор, и надежда, и веселье, и время другое…

«Здравствуйте, мои коханенъкие родненькие. С любовным приветом к Вам Ваша Лидуська!

Письмо Ваше и фотки я получила, за которое большое пребольшое спасибо, Я вышла очень и очень плохо. Лучше бы я совсем не фоталась.

Ну что у меня нового? Как будто бы все по-старинному. Живу, работаю уже, голодаю, потом деньгу получаю и опять живу (шучу).

Пишу это письмо в 1 час ночи. Пришла с работы, покуда посудачила с Машкой, уже и 1 час. Спать не хочется, ну вот и мазюкаю. Что-то перо дерется, девки испортили.

Да, высылаю Вам свои фотки. Лидуська (я) вышла плохо (когда она выходила хорошо?). Ну, ничего, другой раз получусь хорошо. Меня фотал один немой парень. Это не в нашей комнате, а в 18. Я пришла к ним только посмотреть и посмешить девчонок, а он схватил меня за руку и показывает, чтобы я стала сначала у окна, а потом у столиков. Вот как было дело. Так я и попала вся растрепанная.

С Юриком у нас все. Хотя он обещал приехать на Новый год. А я все равно удеру тогда. 100 лет он мне нужен! Замуж я ещё не собираюсь. Лет до 22 буду гулять, покуда братец Васька отслужит.

А сейчас к нам в комнату ходит один парень. Зовут его Валик. Служит матросом, а приехал к матери в отпуск. Раю малую в губную помаду вымажет, меня водой обольет, и вообще, балуемся как маленькие. Подбивает ко мне клинки. Надо будет заняться им, чтобы время убыть. Парень он ничего, симпатичный, людный, и главное не нахалюга, как говорится, парень на все сто!

Сегодня (т. е. среда) была в кино. Картина «Журналист» называлась. Билетов не достать, очереди страшные. Как в войну за хлебом, так сейчас в кино.

Ну, что вам еще натрепать? Уже без 20-ти мин 2. Захотелось спать. Сейчас буду заканчивать.

Купила я себе туфли (шпильки) за 18 р. 80 коп. Теплых ботинок нет. Просто чудо какое-то. Хожу на работу в осенних туфлях, пока что не холодно, сапожки жалко носить на работу.

Ну, ладно, кончаю, а то загаварылась я з вами, каб вас кошка у брыкнула (шучу).

До свидания, мои родненькие. Пишите. Целую. Ваша Лидуська.

Галка, сестричка, спроси у Лили песню «Страна влюбленных». Я себе в песенник перепишу.

Передавайте привет Таньке. Не женилась она там еще? Ха-ха-ха!

Все бумаги больше нет.»

В Орше-то и встретила Валентина. Он тогда еще в армии служил. Уж после в милицию подался. Время «убить» с ним хотела, кретинка. Убила. Почти 30 лет угрохала. Больше половины жизни. Городскую из нее сделал. Господи, муторно-то как кругом! Вроде все рядом — транспорт, магазины, работа, а точно белка в колесе. Поди туда, принеси то, дай пожрать…

Доченька вот тоже ненаглядная все соки высосала. «Ты меня, мама, никогда не понимала», — крутнула хвостом и умотала неизвестно куда. А ты, мать, думай что хочешь. И живи как хочешь. Ни тебе спасибо, ни пожалуйста. Вечно как не родная. Слова из нее бывало не вытянешь. Где она теперь?

Лидия Сергеевна заплакала, прижав к лицу фартук. Чуть не завыла в голос.

— Господи, как вы мне все надоели! Всю душу искромсали! Что этот козел, что эта лягушка-путешественница! Мамочка моя родная, как же мне жить-то дальше? Не могу больше! Чужие кругом. Ни делать, ни думать ни о чем не могу, так устала…