Чтение онлайн

«Уеду, — настойчиво стучало где-то глубоко в мыслях. — В деревню уеду. Дом как-нибудь подправлю. Ленька с Васькой помогут. А вы тут как хотите. Воздуха здесь нет. Дышать не могу. Осточертело все. Метро, троллейбусы, холодные батареи, магазины, толпы эти вечные — все надоело. Нет меня здесь. Только тень и осталась. Хожу, делаю чего-то, а никому не интересно, чем живу, чего хочу».

Свою жизнь, растаявшую на глазах, было безмерно жаль. А ведь столько всего из души своей вымарала, чтобы получить такую жизнь. Ради квартиры этой, ради мебели. С сестрами, когда отец умер, переругалась из-за фужерчиков-рюмочек маминых да тарелок. При муже прислужницей стала. Слово поперек не сказать… Дочь же все видела, все понимала. Потому и дичилась. Другая она. Городская. Ей слово, а она в ответ десять. За мужем прятаться не станет, если замуж выйдет когда-нибудь.

Где же она? Хоть бы поговорить наконец-то! Рассказать, объяснить… Да что уж теперь? Сама виновата. С самого начала и до конца виновата. Жила не настоящим. Притворялась. Дочь родную на порог не пустила. Только бы шито-крыто. Потихоньку, как-нибудь.

Искать ее? У кого? Ни одной подружки ее и припомнить нельзя. Столько лет прошло. Где она? Квартиру сняла? Или на вокзале ночует? Господи! Позвонила бы хоть!

Ох, виновата! Нельзя было отпускать ее. Нельзя. Так тебе, дуре старой, и надо! Получила что хотела! Одна! И вонючий козел под боком: поди туда, принеси то, дай пожрать…

Уеду. Уеду. Уеду…

Свернувшись на диване калачиком, Лидия Сергеевна повторяла это снова и снова, как будто старалась запомнить сложное название иностранного лекарства — панацеи от всех хворей. Так она и заснула, сжимая в руках старое измятое письмо — все, что осталось от ее надежд и молодости.

Рядом с Димой и Дашей им почти ни о чем не приходилось говорить. Эти двое могли говорить за четверых.

Майя не хотела себе в этом признаваться, но она им завидовала. Завидовала, однако ни за что в жизни не стала бы вести себя так же. Она считала такую демонстрацию чувств глупостью, чем-то нарочитым и неестественным, хотя в глубине души украдкой примеряла на себя бескомплексность Дашки. Нет, она не сумеет обиженно надувать губки, говорить нелепости, вставляя для пикантности матерные словечки, громко хохотать, целоваться на людях и не научится кокетничать напропалую со всеми. Или почти со всеми. Да и науки такой не существовало. И конспектов по ней никто не писал. Просто кто-то мог очаровательно хлопать ресницами и отвечать на мужские глупости еще большей глупостью, а кто-то даже в юбке ходил так, что лучшие подруги заявляли: «Знаешь, Майечка, ты иногда напоминаешь эту директрису из «Служебного романа» в начале фильма. Будь проще, и люди к тебе потянутся». «Быть проще» оказалось задачей не из легких. Сложности парней скорее отпугивали, чем привлекали. Все молодые люди, с которыми она встречалась, растворялись в длительных телефонных паузах в среднем через месяц-другой. Потому Тимофей был ее первым НАСТОЯЩИМ парнем. Именно такой эвфемизм она использовала.

Тимофей ей нравился. Полгода они ходили в кино и на концерты, гуляли по городу, после этого она решила, что пора вознаградить его за долготерпение. Это случилось всего неделю назад и ничего, кроме стыдливого недоумения, не оставило в ее лихорадочной памяти. Она пустилась в это плавание по великой реке, в которую рано или поздно бросались все женщины, почти каменея от волнения, с закрытыми глазами и без всяких иллюзий, подспудно питаемых ею до этого. Тимофея она не винила. Он, насколько она интуитивно угадывала, делал все правильно — нежно и красиво. Однако восприятие ЭТОГО именно в таком качестве было, судя по всему, из того же разряда, что и невинно хлопающие ресницы, надутые губки и кокетство. И Майя совершенно не понимала, что надо делать, чтобы не чувствовать себя так неловко. И так глупо.

Тимофей задумчиво шел рядом. Она украдкой смотрела на него и не могла понять, что же заставляло его быть с ней? Почему он не исчез, как все остальные, через пару недель? Зачем эти долгие паузы в их разговорах? Почему так мучительно хочется найти новую тему, но всякий раз оказывалось, что они об этом уже говорили.

Сам Тимофей никак не мог решить, что же чувствует к Майе. То ли привязанность, то ли обезличенное желание ощущать рядом хоть чье-то присутствие. «С таким же успехом ты мог бы завести собаку или кошку», — подзуживала его какая-то неуправляемо-ехидная часть сознания. Он отмахивался, злился на себя и сам удивлялся, с каким внутренним нежеланием набирает ее номер.

Они оба выдохлись в своих отношениях. Пришли к чему-то и теперь не знали, куда идти дальше. И надо ли было идти?

Тимофей знал, что Майю часто бросали парни. Она сама обмолвилась об этом иронично, как о забавном жизненном курьезе, не доставлявшем больших хлопот. Возможно, в том все и дело. Ей не хватало кокетства и простой женской хитрости, делавших отношения между мужчиной и женщиной более… захватывающими, что ли. Не такими однообразными.

Возможно, Майя все это также понимала, потому и приняла решение. На этот раз сама.

Они молча прошли через темный парк, и тут Майя решилась.

— Послушай, Тим, — сказала она, остановившись у бетонного парапета возле Свислочи. — Я думаю, нам не в чем винить друг друга.

— Винить?

— Да. За это молчание каждый раз. Мне кажется, мы молчим не потому, что нам нравится гулять молча.

— А разве нам не нравится? — улыбнулся он, пытаясь притянуть ее к себе. Она мягко отстранилась.

— Не надо. Ты же знаешь, я не люблю актерства в обычной жизни. А сейчас мы больше чем когда-либо похожи на актеров, которые забыли текст и глупо пытаются импровизировать. Знаешь, я и сама не понимаю, зачем дала то объявление. Теперь вот неспокойно от всего этого. Может быть, я просто привыкла быть одна. Привыкла сама себе готовить, сама о себе беспокоиться. Так проще. Мне кажется. Теперь же я постоянно беспокоюсь о другом. О том, позвонишь ли ты и позвонишь ли вообще. Я словно подвешенный на ниточке груз. Мучаюсь, гадая, когда ниточка оборвется, чтобы уже больше не терзаться сомнениями.

— Майя…

— Погоди. Я скажу, потому что потом уже не решусь. — Она помолчала некоторое время, глядя на темную реку. — Я не дура. И все понимаю. Знаю, какой меня видят другие. Я пацанка. Всегда ходила в штанах, бегала с мальчишками. Меня так воспитали отец и дед. Им нравилось брать меня на футбол, на рыбалку. Учили водить машину, ремонтировать радиоприемники. Я привыкла ни в чем не уступать парням. Ты романтичен, ты ухаживаешь так, как девчонки только могут мечтать, но… я чувствую себя при этом как-то… глупо. Неловко. Как парень, за которым прилюдно ухаживает другой парень. Нет, ты не подумай ничего такого, я нормальная, просто внутри у меня все иначе. Я никогда не буду носить платьица с кружевами, — нервно рассмеялась она, — и не стану все решения перекладывать на плечи мужчины. Я хочу сама все решать, сама заботиться о мужчине… Говорю тебе это первому. Я сильная.

И ты сильный. Мы оба как две горы, которые никогда не смогут приблизиться друг к другу, не насилуя себя, свою натуру… Не обижайся, пожалуйста.

— Скажи честно, ты действительно так думаешь или просто не хочешь, чтобы я расстался с тобой неожиданно для тебя самой? Я не собираюсь…

— Разве ты не слышал, что я тебе говорила?

— Слышал, но… все равно не понимаю, что с нами не так?

— В том-то и дело, что с нами все в порядке. Только мы очень похожи.

— Разве это плохо?

— Иногда плохо.

— И на этом у нас… все? — тихо спросил Тимофей.

— Я уверена, ты и сам в глубине души вздохнешь с облегчением.

— Ты так считаешь?

— Да. Потому что это правда. Ну что, я пойду?

— Подожди, — он удержал ее за рукав. — Нельзя же так! Это неправильно.

— А что правильно? Молча бродить по темным переулкам и идиллическим аллеям, пытаясь развить давно исчерпавший себя сценарий? Думать о каких-то призрачных обязательствах? О том, какие слова сказать в следующую минуту?

— Неужели все настолько сложно?

— Сложно, — согласилась она и добавила тихо: — Всегда сложно. И когда люди любят, и когда нет.

— А мы, значит…

— Не стоит об этом. Совсем не обязательно говорить, когда все и так понятно. Я пойду, Тимофей. И даже не обещаю, что мы останемся друзьями. Не только потому, что это по-книжному глупо. Просто я не смогу больше быть с тобой такой откровенной, как сейчас. Да мне и нечего больше тебе сказать. И, пожалуйста, не вини себя. Никто не виноват. Просто так получилось, Тим.