Чтение онлайн

О народонаселении всей Осетии нам также позволяет косвенно судить число осетин, обращенных в христианскую веру, приводимое Осетинской духовной комиссией в рапорте Ермолову. Если верить письму митрополита Феофилакта в 1820 г. в осетинских округах проживало около 33 тыс. обращенных в христианство подданных.[48] Это число не включает в себя жителей Дигории. Отдельного подсчета осетин-мусульман не производилось. При этом стоит заметить, что статистика святых отцов, а также результаты их миссионерской деятельности в целом в период правления императора Николая I станут предметом подробного разбирательства.

Границы территорий, заселенных осетинами на юге проходили с востока по области, именуемой Мтиулетией, вплоть до города Душети, с запада простирались до Сурама и Рачинского уезда Имеретии. Северными окраинами осетинских земель на момент воцарения императора Николая I были санкционированное Ермоловым осетинское поселение у Ардонского поста и аулы Дударовых на правом берегу Терека.[49] Помимо этого на севере также существовали анклавы осетин-переселенцев в Моздоке. Д. Лавров оценивает численность осетин, проживающих в районе Моздока в 1820-е гг., в 1 200 чел.

Нападение персидских войск на южные рубежи Российской империи и разрушение Гюлистанского мира стало полной неожиданностью и серьезным испытанием для взошедшего на российский престол императора Николая I. Воцарению нового императора предшествовал правительственный кризис, вылившийся в вооруженное восстание, и партия войны при персидском дворе решила, воспользовавшись моментом, отвоевать отошедшие русским по Гюлистанскому миру земли. Весть о вторжении Аббас-Мирзы в пределы империи застала Николая I в момент приготовлений к церемонии коронации.

Уже первое письмо нового императора главнокомандующему на Кавказ в ответ на реляцию о начале войны говорит о склонности Николая I возложить вину за нападение персов на Ермолова. И это несмотря на частые сигналы о готовящихся персидской стороной военных действиях со стороны Ермолова в Санкт-Петербург. Николай I писал: «С душевным прискорбием и, не скрою, с изумлением получил Я ваше донесение от 28 июля. Русских превосходством сил одолевали, истребляли, но в плен не брали. Сколько из бумаг понять Я мог, везде в частном исполнении видна оплошность неимоверная: где предвиделись военные обстоятельства, должно бы было к ним и приготовиться».[50] Генерал А. А. Вельяминов комментировал эту ситуацию следующим образом: «Донесениям Алексея Петровича насчет расположения персиян к войне верить не хотели. А теперь обвиняют его».[51]

В конце своего письма к Ермолову Николай I сообщал: «Я посылаю вам двух вам известных генералов – генерал-адъютанта Паскевича и генерал-майора Дениса Давыдова. Первый – Мой бывший начальник пользуется всею Моею доверенностью: он лично может вам объяснить все, что, по краткости времени и по безызвестности, не могу Я вам письменно приказать».[52] С этого момента в командовании войсками и административном управлении краем начинается период двоевластия.

10 сентября И. Ф. Паскевич прибыл в лагерь русских войск, расположенный у Елисаветполя, и фактически вступил в командование с титулом «командира войск кавказского отдельного корпуса, под главным начальством генерала от инфантерии Ермолова состоящих». Интрига Паскевича против Ермолова и распря между двумя военачальниками стала отдельным сюжетом начавшейся войны. Однако, несмотря на неопределенность в командовании, военная кампания для русской армии сложилась крайне удачно. Уже первое значительное сражение под Ганджой (Елизаветполем)[53] 13 (25) сентября 1826 г. закончилось разгромом персидской группировки. Дальнейшие действия русских имели только наступательный характер.[54]

Историографы событий приписывают заслугу в удачном ходе военной кампании опыту Ермолова. Так, Н. А. Волконский, в частности, пишет: «Ермолов работать не уставал, и кампания наша против персиян обязана ему не только основным планом, которому следовал Паскевич, но даже «расписанием войск для военных действий с ними». Впрочем, Ермолов скоро поправил наши дела: к началу ноября неприятель был изгнан из всех наших мусульманских провинций, «военные действия прекратились, и генерал-адъютанту Паскевичу предоставлено было перейти за Аракс».[55]

Декабрист и автор записок о Кавказе В. С. Толстой, вспоминая о противостоянии двух полководцев, также становится на сторону Ермолова: «В реляции о Елизаветопольском погроме Паскевич себе одному приписал эту победу, и Император Николай, поверив своему фавориту, в оскорбление славнейшей Кавказской армии отрешил и предал опале славнейшаго современнаго полководца Ермолова, заменив его Паскевичем придав ему всех лучших Русских генералов получивших свое военное образование на исторических полях Отечественной войны, в то же время усилив Кавказскую армию многочисленными войсками двинутыми из России».[56]

Существует версия, что дни Ермолова на Кавказе были сочтены уже после декабрьского восстания в Санкт-Петербурге. Николаю в канун событий на Сенатской площади докладывали, что кавказский корпус во главе с известным военачальником не поддержит нового императора.[57] Вероятно, отставка в разгар персидской войны была отложенной местью императора. «Оборонительная система генерала Ермолова, – как об этом деликатно напишет историк Берже, – не согласовывалась с волею императора Николая, требовавшего действий более решительных».[58]

Период двоевластия вскоре заканчивается. «Когда в феврале 1827 г., – пишет Волконский, – Императору благоугодно было, кроме Паскевича, отправить в Грузию еще и начальника главного штаба Его Величества г. ад. барона Дибича, „уполномочив его на все меры, дабы привести в точное и безотлагательное исполнение данных ему (от Меня) личных наставлений“, т. е. другими словами – назначить, в случае непредвиденной надобности, преемника самому Паскевичу, то Ермолов понял, что ему на Кавказе делать нечего (…)».[59] 3 марта 1827 г. Ермолов направляет Николаю I прошение об отставке. Будучи невысокого мнения о Паскевиче, считая его «человеком, не имеющим ни довольно способностей, ни деятельности, ни доброй воли», Ермолов вынужден был уступить, и 28 марта 1827 г. И. Ф. Паскевич назначается главнокомандующим Отдельного кавказского корпуса.[60]

Следствием отставки Ермолова стала кардинальная перестройка всей административной системы. Для расследования деятельности Ермолова после его отстранения и фактической ссылки в родовое имение на Кавказ прибыла специальная комиссия Сената, которая нашла в действиях генерала «множественные злоупотребления». Результатом сенатской ревизии кавказских дел стало в том числе и новое положение об управлении Кавказской областью.[61] К этому моменту в Грузии, Кавказской области и земле Черноморского войска по случаю начала войны со 2 февраля 1827 г. действовало военное положение. По сравнению с утвержденным 1822 г. Положением в новом документе, в частности, четче прописывались права и сфера ответственности наместника, а также предлагалось новое административное деление Северного Кавказа. Кавказская область утверждалась в пределах бывшей Кавказской губернии и состояла из четырех округов со столицами в Ставрополе, Георгиевске, Моздоке и Кизляре.

Главное управление Кавказской областью вверялось главноуправляющему в Грузии,[62] которым являлся И. Ф. Паскевич. Общее областное управление не распространялось на залинейных инородцев, к которым относились осетины. Дела о них были в сфере ответственности областного начальства и Главноуправляющего. Частное областное и окружное начальство не принимало участия. Уголовные дела залинейных инородцев рассматривал военный суд. В исковых делах им представлялось право разбираться на основе древних обычаев и законов, а российское начальство могло вмешиваться, только если от инородцев поступала просьба о посредничестве. Вопрос о российском подданстве инородцев был в компетенции Главного управления. Залинейные жители могли стать подданными императора Николая двумя способами: либо по умолчанию после переселения внутрь Кавказской области, либо по решению главноуправляющего. «Сама линия, – говорилось в Положении, – не почитается действительной границей, но только временным учреждением».[63]