Чтение онлайн

— Э, брат, ишь чего захотел. Справедливости тебе подавай... — усмехнулся Храпов, но тут же помрач­нел, покачал лобастой круглой головой. Зачем-то встал, обошёл страдальца кругом, остановился напро­тив. — Ты, Вован, только мне тут не раскисай, - про­говори.'! он негромко. — Есть у меня кореш в кадрах, курирует Ленобласть, я ему как раз до обеда звонил. В общем, есть должность на периферии, в дыре, но офицерская, в службе профилактики. Вроде какой-то там участковый, вилка — капитан-майор. Фиг ли тут особо думать, давай, Вован, едь. Встанешь на долж­ность, перекантуешься с полгода, ну а получишь звёзды[28], и всё, пошло-поехало. Давай, давай, у тебя вроде не семеро по лавкам... Ты ж ведь не женился по второму разу-то? Всё холостякуешь?

Последнюю фразу Храпов произнёс с плохо скрываемой завистью. Ну то есть кабинет, кресло, перспективы — они, конечно, да, но... Но.

Козодоев кивнул и почувствовал себя англий­ским уголовником, выпускаемым в Австралии с зыб­ким шансом уцелеть между крокодилами и пустыней и начать новую жизнь. Скорее всего, в этой жизни помимо прочего больше не будет Люськи, его ны­нешней подруги... «Нашёл декабристку!» — скажет она ему. Вот и вся Люська с её вечными бигуди, холодными макаронами и несвежим запахом, запу­тавшимся в простынях...

Вслух Козодоев проговорил: — Ладно, Василий Фокич, рахмат... С прицепом... Офицерские должности, они на дороге не валяются. Когда отбывать-то в дыру?

Ленинградский фронт, 1942.

«Жид Порхатый»

«...Засим, любимая моя, прощаюсь. Береги себя и нашего сына Иоську, целую вас крепко-крепко тысячу раз. Твой муж до могилы Фима».

Ефим Фраерман поставил точку, осторожно по­дул, хотел было перечитать написанное, но не успел, в дверь постучали:

— Разрешите? Товарищ капитан, вас к комполка, срочно.

— Понял, иду. — Жестом отпустив посыльного, Фраерман вздохнул, бережно сложил письмо и, на­дев пилотку — лихо, набекрень, — вышел наружу.

Там светило солнышко, пахло сеном, клевером, вольным ветерком. Зато в землянке у комполка бы­ло сизо от табачного дыма — наигустсйшего, стеной от пола до потолка. Это при том, что ни сам пол­ковник, ни майор-особист не позволяли себе курить. Смолил «Казбек» (да как смолил! Паровоз позави­дует...) некий штатский в габардине и толстых ро­говых очках. То есть без погон было ясно, кто самый главный начальник

— Разрешите? — Фраерман вошёл, глянул, бы­стро отдал честь. — Командир первой эскадрильи капитан...

— Знаем, знаем, — перебит штатский и прихлоп­нул ладонью стопку бумаг. — Ефим Абрамович Фра­ерман, пятнадцатого года рождения, из семьи слу­жителей культа Детдом, интернат, комсомол, Осо- авиахим, военная авиационная школа... Два ордена, три медали, двадцать восемь побед[29]. Жена Фаина Лазаревна, из интеллигентов, и четырёхлетний сын Иосиф. Так?

Взгляд из-под роговых очков был пронизываю­щим, как бурив, и тяжёлым, как молот. Выдержать его было нелегко.

— Так,— не отвёл глаз Фраерман, а сам невольно похолодел. Похоже, дело-то было серьёзно. Очень серьёзно... «Откуда штатский знает про отца? Я ни в каких анкетах о нём не писал...»

— Ну вот и ладно, — одобрил штатский. Молча :$акурил очередную папиросину и, веско посмотрев на комполка, выпустил колечком дым. — Товарищ полковник, зачитайте приказ.

— Есть. — Тот поднялся, взялся за бумагу, при­нялся размеренно читать.

Командиру первой эскадрильи 11-го гвардей­ского ИАПа[30] капитану Фраерману предписывалось сегодня в районе полуночи по сигналу трёх ракет (белой, зелёной и красной) выдвинуться на сво­бодную охоту в квадрат 13-Б и при появлении в этом квадрате какой-либо цели уничтожить её. Любой ценой.

У Фрасрмана немного отлегло от сердца. Соб­ственно, ничего уж такого особенного, приказ как приказ. Не очень только понятно, к чему подобная помпа, шуршание страниц и люди в габардине, смо- ляшие «Казбек». Отлично знающие то, чего обыч­ный человек знать бы не должен... Как пить дать — не к добру!

— Распишитесь, — буркнул комполка и мрачно шмыгнул вечно простуженным носом.

Фраерман поставил росчерк, резко вскинул руку к виску:

— Разрешите идти? .

«Ну да, из семьи служителя культа Из семьи, которую именем революции. Шашками. Под самый корень...»

Сука-память сразу отбросила его на четверть века назад. И показала всё в красном цвете. Орущие рты. Кумач на папахах. Дымящиеся пятна на крыльце, потеки, липко тянущиеся по стенам. Лужи, реки, озё­ра, багровые океаны... И тела отца, матери, братьев и сестёр, равнодушно укрываемые снегом. Словно саваном. Белым на красное, холодным на тёплое. Су­ка-память. И никак не забыть.

— Нет, вы. капитан, останьтесь, — выпустил кос­матое кольцо штатский, — а вас, товарищи старшие офицеры, я больше не задерживаю. Свободны... — Он проводил глазами комполка с особистом, каш­лянул, помолчал. — В общем, так, капитан, — прого­ворил он затем. — Задание, которое вам доверено, взято на контроль лично товарищем Кагановичем. Я уполномочен довести, что в случае успешного вы­полнения звезда Героя Советского Союза вам обес­печена. Плюс повышение в звании до подполковни­ка и назначение на должность командира авиапачка Вы меня поняли? Вопросы?

Тут он снял очки, и стаю видно, что глаза у него как у хищника. Сильного, матёрого, видевшего на своём веку всякое.

Хищник застыл в ожидании, и Фраерман бодро отозвался:

Вопросов нет, мне всё ясно. Приложу все си­лы, чтобы оправдать оказанное высокое доверие.

«Айв скверную историю, похоже, я вляпался, — безнадёжно подумал он про себя. — Это что же та­кое у нас нужно сотворить, чтоб тебе дали и звезду, и подполковника, и должность комполка? Какую га­дость?..»'

В сорок первом он делал по два вылета в день, ходил на своём дохлом «Ишаке»[31] на «Мессеров» в лобовую — и ничего, только сердце норовило вы­скочить изо рта, а туг... «Что-то уж больно всё слад­ко, как бы в итоге горького не нахлебаться...»

— Ну, надеюсь, капитан, у вас слова не расходят­ся с делом. — Штатский надел очки, сунул окурок в банку и важно протянул хваткую короткопалую ру­ку. — Вы уж не разочаруйте меня. И, главное, не разочаруйте товарипде Кагановича

Пальцы у него были на ощупь какие-то неживые, словно шланги охлаждения. Казалось, это не рука человека, а щупальца какой-то машины. Безжалост­ной, бездумной, бездушной... Но очень здорово ис­полняющей то, к чему предназначена

— Сделаю всё, что в моих силах, — отнял ладонь Фраерман и с облегчением вскинул руку к голове. — Разрешите идти? Готовиться к полёту?

— Идите, — кивнул штатский, скривился непо­нятно отчего, полез в карман и вытащил банку мон­пансье. — И не забудьте про личный контроль това­рища Кагановича!

Легкомысленная жестянка весёлой сине-белой раскраски странно контрастировала с суровой тре­бовательностью голоса. Так и тянет предположить, что в коробочке не конфеты, а яд.

Фраерман развернулся налево кругом и, выходя из землянки на свет, незаметно вытер руку о штаны. «Чтоб ты подавился. Вместе с товарищем твоим, Ка­гановичем. Сюда бы вас с „худыми"' в вертикаль...» Сплюнул, выругался про себя, вытащил «Первомай­ский»[32] и, без вкуса закурив, двинулся на край аэро­дрома Там, на опушке леса, под прикрытием густых ёлок, была устроена стоянка самолётов его полка. Сейчас она выглядела осиротевшей — вторая и тре­тья эскадрильи находились на задании. И ещё ба­бушка надвое сказала, все ли к вечеру заполнятся места. На войне, чёрт бы её побрал, как на войне, — скверно.