Чтение онлайн

Зато вот «Яша» Фраермана был на своем козыр­ном месте и в лучшем виде — под берёзой. Туг же присутствовал и авиамеханик, соплеменник Ефима по имени Гад[33] Соломон. Щуплый, сутулый, в замас­ленном комбезе, поди догадайся, что на самом деле орденоносец и майор. И чёрта ли ему здесь?

Чёрта Фраерман помянул отнюдь неспроста. Всё, что касалось «Яши» и Гада, было сплошная мисти­ка, загадка и пережиток. Того самого культа Как хочешь, так и понимай, а факт не отменишь.

Получил «Яшу» Ефим в самом конце зимы, но­веньким, сияющим, только с завода Истребитель был что надо, скоростной, манёвренный, вооружён­ный до зубов[34], способный потягаться на равных с обнаглевшими «Мессершмитгами». Это тебе не но­ровистый «Ишак» и не четырёхкрылая, похожая на мокрую курицу «Чайка»-...[35]

Истребитель прибыл не сам по себе, а в сопро­вождении личного, можно сказать, авиамеханика Га­да. Да не какого-нибудь старшины и даже не майора инженерно-авиационной службы, а инженера-майо­ра[36]. Это при всём при том, что инженер полка имел четыре звёздочки при одном просвете[37]. А тут целый майор, да ещё какой: строгий, при ордене Ленина, стриженный под полубокс и с горбатым носом. Од­но слово — орёл!

— Фима, послушайте сюда, — с ходу заявил он Фраерману. — Это вам не дирижабль, это таки ко­шерный моноплан, построенный на деньги синагоги. Так что летайте, Фима, не налево, а направо, и впе­рёд, к победе над врагом, а не назад.

Практически сразу начались чудеса. «Яша» летал действительно кошерно и вперёд к победе. Его чу­десным образом не брали ни авиапушки, ни зенитки, ни пулемёты. Зато «Мессеры» немецких асов падали при встрече с ним, как по волшебству. За неполные четыре месяца Фраерман угробил девятнадцать фри­цев и получил от своих прозвище, само собой за • i;uia, «Жид Порхатый». Не «пархатый», как вы на- ш-рняка подумали, а от слова «порхать». Его натра- чили, произвели в капитаны и пропечатали в газете, I и; назвали сталинским соколом с красными кры­льями, вырывающим печень у циклопа фашизма...[38]А вскоре начали обнаруживаться вещи ну просто не­вероятные.

В укромных, недоступных постороннему глазу местах «Яши» Фраерман стал находить странные знаки. Нарисованные красным, на диво таинствен­ные, чем-то очень похожие на памятные ему с детства буквы в Талмуде. А затем однажды глубокой ночью Ефим подсмотрел, как Гад Соломон, сменив майор­скую фуражку на кипу7, кружился вокруг «Яши», вроде бы приплясывая, истово раскачиваясь и нарас­пев произнося то ли заклинания, то ли проклятия, то ли молитвы...

На прямой вопрос, что бы это все значило, то­варищ инженер-майор не ответил. И начал суриком при свете трех свечей подкрашивать на киле у «Яши» алые звёздочки, символизировавшие число побед. Звёздочки, что характерно, были шестико­нечные, библейские, называемые ещё звёздами Да­вида...

Больше Фраерман вопросов не задавал. Может быть, оттого, что в строгой бархатной ермолке Со­ломон был так похож на его раввина папу. Эх, су- ка-память„. Красное, белое...

...Майор стоял на крыле истребителя и копался в кабине, чем-то похожий на страуса, зарывшегося головой в песок. Фраерман знал, что на самом де­ле страусы так не делают. Он подошёл, кашлянул и обратился к тощему Соломонову заду:

— Гад Израилевич, шалом. Ну как он там?

— Фима, ты ещё спрашиваешь! — Авиамеханик спустился на землю и принялся оттирать бензином что-то красное с рук. — Ч тобы я так жил. Все заря­жено в лучшем виде. С песнями полетишь. Хава на- гила, хава нагила, хава...[39]

От него пахло бензином, краской и одеколоном «Шипр». И похож он сейчас был не на страуса, а на - подвыпившего клезмера[40].

— Да, хава неранена, хава неранена...[41] — в тон подтянул Фраерман, однако долго веселиться не стал, полез лично осматривать стати «Яши». Прове­рил, совмещена ли риска на коке и винте, имеется ли люфт в рулях и элеронах, не сдулись ли пневма­тики резин колес шасси, закрыты ли — и правильно ли закрыты — замки капотов. Не забыл про киль, про костыль, про рули, про уровень топлива в бен­зобаке — проконтролировал его со знанием дела, визуально, отвинтив гермокрышку горловины. Снял

защитный чехольчик с трубки Питто[42], похлопал самолёт по капоту, словно верного боевого коня, хо­тел было забраться в кабину, но тут Гад Соломон прекратил петь.

— Фима, — сказал он, — ты что, уже не понима­ешь по-русски? Всё здесь заряжено в лучшем ви­де. Довольно головных болей, пойдём-ка лучше по­едим. Наши прислали посылку — второму фронту и не снилось. Как ты насчет мацы, сгущёнки с шо­коладом и биробиджанской кошерной тушенки? А? Да под полётные сто грамм? Времени до полуночи у нас вагон...

«Откуда он знает? — мысленно изумился Ефим. — Про полночь?..»

А впрочем, не так уж это было и интересно.

— Маца, — выговорил он мечтательно. — Сгу­щёнка..

Ночью Оксана спала плохо. Любая поза оказы­валась неудобной, простыня норовила собраться складками и жгутами, а в голову лезли сплошь тём­ные, беспокоящие мысли. О пресловутом управле­нии «Z», о иещёрских болотах и о том, а не опаснее ли этих самых болот будут подковёрные интриги на­чальства... Оксана ворочалась, занималась аутотре­нингом, вздыхала, шу1ала ни в чём не повинного Тишку, вставала глотнуть воды, дважды включала телевизор, работавший от спутниковой тарелки... И с тихим ужасом косилась на стрелки часов, подползав­шие всё ближе ко нремени непременной побудки.

Её сморило, когда было уже совсем светло, — ка- лачиком в кресле перед экраном, вполголоса (чтобы Fie потревожить соседей) бубнившим о тайнах экстра­сенсорики. Быть может, :гга-то передача и навеяла Оксане весьма странный сон, которому но её лично­му опыту вроде неоткуда было взяться. Она увидела себя в бане — маленькой, тесной, едва освещённой и очень жарко натопленной. И перед ней, доверчиво зажмурившись, в чём мама родила лежал на палке Олег Краев. И в её власти было остановить, выкор­чевать, вышвырнуть сгусток чужеродной тьмы, посе­лившийся у него в голове. Звенящая сила стекалась к ней со всех сторон — из высей небесных, из камен­ных земных жил, из текучих вод, из лесной зелени, из огненного банного жара. Стекалась и наполняла необоримой мощью древние заклятия, которые она истово произносила... Она? Или, может, её отраже­ние, обитавшее в некоем мистическом зазеркалье?..

Будильник, пронзительно заоравший ровно в во­семь часов, не дал ей досмотреть, чем же кончилось дело.

Ещё несколько мгновений она явственно обоняла запах мази, пузырившейся в глиняном горшке, и ра­довалась её вони, как радуются горечи спасительно­го лекарства... Потом зазеркалье выпустило её из объятий, и сновидческая реальность померкла, усту­пив место звукам и краскам нового дня.

— Во сны начали сниться, — прихлопнув будиль­ник, вслух проговорила Оксана. И посмотрела себе под ноги, словно желая прямо сквозь пол и первый этаж увидеть геомагнитную аномалию, вроде бы способную объяснить подобные сны.

От сидения в кресле колени одеревенели и затек­ли. Морщась, Оксана осторожно размяла суставы, поднялась, потрепала по ушам Тихона, растянувше­гося во всю длину на хозяйской кровати, и напра­вилась в душ. I

Она и не подозревала, насколько прекрасна была в эти мгновения...

«А ведь Олегу, тьфу, тьфу, тьфу, вроде действи­тельно полегчало, — думала она, вертясь под холод­новатыми струями. — Как это он третьего дня но те­лефону сказал? Живой, мол. Благодаря тебе... Зна­чит, не пропала даром монетка, бомж-кудесник не кинул, не обманул...»