Чтение онлайн

Нет. Это хуже, гораздо хуже.

Раньше она не знала, что смерть бывает непристойнее любви.

То, что осталось от Йарлионн, лежало под роем зудящих мух — пустая, выжатая оболочка. Зелёно-золотистая чешуя — драгоценность Фариса — схлопнулась, как мешок, из которого грубо вытряхнули содержимое; шкура валялась на камнях небрежными складками. Кое-где эту шкуру протыкали кости — белые и острые, изломанные под нелепыми углами. Искажённая, поруганная красота — и в то же время такая спокойная, словно спящая после дня полезных трудов. Муравьи ползали по раскидистым крыльям, забирались в приоткрытую пасть и в глаза; Уна поняла, что её мутит, и притянула магический огонёк поближе к себе. Не смотри, не надо.

Быть наедине с мёртвым телом — оказывается, это всегда одинаково абсурдно. Абсурдно до того, что каждая секунда давит на сознание, каждый вдох кажется сделанным из железа. И неважно, кто перед тобой — человек, убитый в бою, или дракон, принесший себя в жертву.

Йарлионн тоже казалась маленькой, невинной и чистой — вопреки деятельным роям мух и муравьёв, вопреки темноте и боли. Дядя Горо и отец — лорд Дарет — выглядели так же; особенно дядя Горо. Может, всё дело в том, что его смерть Уна видела — и это оставило неисцелимую дыру в сердце?…

Боль и сейчас скручивала изнутри, мешала думать, мешала звать Бергарот. Пересилив себя, Уна открыла рот, чтобы что-то сказать, но знакомое каменное рычание перебило её:

— Здравствуй, Уна Тоури. Да, драконица была здесь, и всё, что должно было свершиться, уже свершилось. Подойди ко мне.

Уна пошла на голос. Громадное тело Бергарот пошевелилось, повергнув пещеру в дрожь; с потолка посыпалась каменная крошка. Хотелось плакать, кричать от стыда — но глаза почему-то оставались сухими, а дыхание ровным. Может, Хаос всё же был прав, когда выбрал её — так же, как когда выбрал лорда Альена?

— Мне очень жаль. Я хотела отговорить её, Бергарот… И не успела.

В темноте вспыхнули зелёные, бьющие сиянием глаза. Каменная голова с круглыми ушами, скрежеща, опустилась ближе к Уне. Мох, травинки и мелкие цветы на морде не были запятнаны кровью, как и широкие челюсти; но, может, и не должны? Может, всё было не так, как подсказывает воображение?

Впрочем, лучше бы оно вообще ничего не подсказывало. Уне всегда говорили, что её воображение слишком богато: в детстве от сказок тёти Алисии она могла хохотать до колик в животе или часами плакать — до того, конечно, как начался период подростковой угрюмой сдержанности. Такая же бурная реакция сопровождала сны или просто выдумки одинокого ребёнка — в те часы, когда она представляла себя то отважной воительницей, то волшебницей, спасающей Обетованное, то русалкой или живущей в хижине ведьмой… Тогда она ещё не знала, что как минимум половина бредовых фантазий вполне может стать реальностью. Как бы там ни было, различать зыбкую ткань слов и образов и обыденную, вялотекущую жизнь иногда было сложно.

Как и лорду Альену, пожалуй. Он бы тоже наверняка прокрутил в сознании с дюжину вариантов того, как могла умереть Йарлионн — сам растеребил бы себе душу, чтобы страдать. Нелепая неизбежность.

— Ты можешь жалеть или не жалеть, Уна Тоури, но случившееся уже не исправить. Жизнь выбрала русло и потекла по нему. Плыви по течению, против него, стой на берегу или утони — но ты не повернёшь реку вспять. Я видела много рек, так что можешь мне верить.

Много рек и много смертей… Уна вдохнула земляной запах атури, отступила от кучки муравьёв у зубчатого папоротника и покачала головой.

— Я и не стану её поворачивать. Если это единственный шанс поговорить с отцом, дай мне поговорить с ним. Что нужно сделать?

Бергарот снова пошевелилась, и своды пещеры пробрала ещё более заметная дрожь. Трава и побеги вьюна на вздутых боках медведицы заколыхались; каменные лапы, сместившись, явно погубили не один десяток муравьёв.

— Лишь прикоснуться ко мне, как и в прошлый раз. Эта магия сложна, Уна Тоури. Ты взываешь к запретным и могущественным силам. Поэтому я обязана предупредить тебя о ряде условий.

— Я принимаю все условия, — выпалила Уна. Чего ещё ждать, какое ещё безумие она должна допустить, чтобы наконец-то просто поговорить с ним?!

— Сначала выслушай, — мягко пророкотала Бергарот. Поросший травой бок теперь был совсем близко к Уне; она опять видела маки и старалась не вспоминать тот, что сорвал для неё Лис. Интересно, муравьи уже уничтожили его увядшую головку? — Во-первых, обряд сопряжён с опасностью. Твоё сознание прорвёт границу Обетованного, и ты увидишь отца в том мире, где он сейчас находится. Возможно, это пустой и погибший мир, а возможно — полный жизни. Я не способна предсказать это, и в том мире с тобой может произойти всё что угодно. Ты принимаешь это условие?

— Да, — сказала Уна, глядя на мох и цветы. Она больше ни разу не посмотрела налево — туда, где у стены лежали останки Йарлионн.

— Во-вторых, опасно само преодоление границы. В пространстве между мирами твоя душа может потеряться, магия Хаоса может раздавить её, если моих сил не хватит, чтобы тебя защитить. Тогда и сердце в твоём теле остановится. Проще говоря — ты можешь умереть. Ты принимаешь это условие?

— Да.

— В-третьих, обряд даст тебе время поговорить с отцом, но это время ограничено. Была принесена щедрая жертва — молодая, чистая кровь Эсалтарре, — поэтому времени немало, но ты не сможешь оставаться вне Обетованного столько, сколько заблагорассудится. Когда я не смогу больше удерживать тебя там, я тебя верну. Ты принимаешь это условие?

— Принимаю.

— И, наконец, в-четвёртых, — каменная морда вплотную приблизилась к Уне, словно обнюхивая её. Должно быть, теперь от неё разит грехом и кровью — как и положено. Справедливое воздаяние убийце. Лис говорил, что любая сильная магия основана на жертве, на смерти; так неужели, прибегая к ней, нельзя сохранить то, что зовут душой, честью?… Ещё один вопрос к лорду Альену — ещё один из тех, что она не решится задать. — Тебе дозволяется поговорить с отцом, но никто не обещает, что он прислушается к тебе и вернётся в Обетованное. Он может согласиться или ответить отказом — магия никак не повлияет на его волю. Ты можешь ничего не получить. Ты принимаешь это условие?

Смешной вопрос. Будто есть смысл начинать игру, если нет риска проиграть.

Ещё одна мысль впору Лису. Уна закрыла глаза.

— Да.

— Тогда прикоснись ко мне, Уна Тоури, — прорычала каменная медведица. — И да начнётся обряд.

Уна положила ладонь на камень под буйной зеленью — и что-то огромное, страшное в своей свободе потащило её вперёд.

Ни тогда, ни после она не смогла бы объяснить, что испытала во время перехода. Это было и похоже, и не похоже на чувства у плиты-портала, ведущей под зачарованный холм Паакьярне — похоже по сути, но дольше, безумнее и болезненнее. Её точно разорвало на мелкие клочки, а потом кое-как собрало заново в извивах бешеного вихря; так ветер кружит снег или листья — с бездумной мощью, не заботясь о правильности форм в своей пляске или о сохранности тех, кого носит. Странные образы — дороги, солнца, трепещущие и мерцающие завесы магии — мелькали перед зрением, но так быстро, что их нельзя было рассмотреть, нельзя было даже осознать, что они такое. Слишком беден был язык людей — или ти'аргский язык, или лично её, Уны Тоури, — чтобы рассказать о том, что случается, когда ценой чужой крови покупаешь право пересекать Мироздание.

Неужели отец привык к этому? Немыслимо. Человек не может и не должен привыкать к такому — разве что «тёмные боги», о которых он говорил.

Очнувшись, она помнила об отце, но не сразу вспомнила своё имя. Просто лежала и смотрела вверх; под ней был тёплый серый камень. Небо сияло ясной лазурью, как и в Лэфлиенне, и безмятежным овечьим стадом по нему неслись облачка. Овцы. «Охотник или жертва».

Лис.

Воспоминания возвращались урывками, голова потяжелела от боли. Уна села, потирая виски и осматриваясь. Какая жуткая сухость во рту — нужно было взять с собой воду… Наверное, если она встанет, будет трудно устоять на ногах.