Чтение онлайн

— Всё равно спасибо, — Уна провела пальцем по замшелому валуну — тот откололся от скалы и теперь жался к ней, как детёныш к матери. После заклятий руки до сих пор пахли копотью. — Я пойду.

— Если вернёшься с отцом, подай какой-нибудь знак — огненный шар сотвори или молнию, — Лис ухмыльнулся. — А то у лорда Ривэна от внезапной радости случится разрыв сердца.

— Обязательно, — заверила Уна. И вдруг призналась: — Я правда спешу. Боюсь, что не успею и Бергарот… — она сделала паузу, но так и не заставила себя произнести это, — заберёт драконицу.

Лис фыркнул; серьга в его ухе залихватски дрогнула, пробуждая в Уне старое глупое желание за неё дёрнуть.

— Забёрет — что за ханжество? Называй вещи своими именами. Сожрёт. Одни поедают других, на этом держится всё. И природа, и общество, — он с царственной небрежностью кивнул на Фариса. — Вот, к примеру, типичная жертва. Всегда нужно выбирать, кто ты — овца или охотник.

— А если я не хочу быть ни тем, ни другим? — тихо спросила Уна. — Если хочу просто жить своей жизнью?

В горах что-то зарокотало — кажется, мелкие камни посыпались. Просто камнепад или возится в полусне Бергарот?… Лис подошёл ещё ближе.

— Так не бывает. Выбирать должен каждый. Пока ты скорее охотник, но игра может повернуться иначе в любой момент.

— Даже не знаю, комплимент ли это в устах оборотня.

Из глаз Лиса била жгучая желтизна; у Уны ослабели колени. Она проклинала себя, но стояла неподвижно, не пытаясь отойти или свести всё в шутку, не пытаясь унять колотящееся сердце. Горы Райль нависали над ними — и никак не препятствовали событиям. Длинные пальцы легли ей на плечо; Лис наклонился и, насмешливо улыбаясь, прошептал:

— Подумай об этом на досуге.

Дыхание опаляло ей шею. Мысленно послав разум в бездну, Уна ждала поцелуя — но ощутила резкую, постыдно волнующую боль: зубы Лиса сомкнулись на её ухе.

— Что?… — выдохнула она, заливаясь краской.

Лис засмеялся и не ответил.

К пещере Бергарот Уна пришла в состоянии, которое могла бы оценить как нечто среднее между «сама не своя», «не в себе» и «вне себя от злости». Подъём в гору дался непросто — солнце начинало припекать, а сил после стычки с кентавром у неё осталось немного, — но ещё сложнее укладывалось в голове произошедшее.

Лис укусил её за ухо. Совершенный абсурд. Куда больший, чем то, что Фарис попытался её убить.

Водопад бормотал и пенился, обдавая фонтанчиками брызг; тропа то приближалась к нему, то увиливала прочь, и сапоги скользили по мелким камешкам. Серо-синеватые полукружья и пики гор высились дальше, загромождая горизонт; Уне подумалось: поживи она здесь несколько лет — и запомнила бы наизусть их рисунок. Каково это — жить одному, вдали от людей и крепостных стен, наедине с горами, лесом и кричащими коршунами? Индрис упоминала, что после обучения в Долине Отражений отец несколько лет странствовал в одиночку. Даже, кажется, жил в лесу в Волчьей Пустоши. Интересно, он страдал или ему нравилось?

А может, всё сразу? Наверное, в сердце лорда Альена счастье так плотно смешалось с болью, что он разучился их различать. Ей уже было знакомо это чувство.

Когда тропа нырнула на широкий плоский выступ, шаги Уны спугнули семейство горных коз. Те мирно щипали траву у одной из маленьких ниш-пещерок; рога перекручивались, как тугие верёвочные узлы. На рогах козлёнка был заметен красноватый отлив — местная особенность?…

Козы процокали мимо, недоверчиво косясь на неё, и Уна пошла вдоль скалы на шум водопада. Ветер был слаб, и её вряд ли могло бы сорвать с тропы, но она всё равно жалась к камню: тело подводило вопреки отсутствию страха. С Инеем было бы проще.

Не думать о сломанном крыле Инея. Не думать о Лисе. Не думать о Фарисе. Это получилось до странности легко: закрывая глаза, Уна представляла, что скоро увидит отца — и всё прочее отступало, оказываясь вдруг незначительным, почти забавным. Даже если он откажется вернуться, она хотя бы поговорит с ним — как тогда, во сне.

Возможно.

Знает ли он, что она силится до него достучаться? Гонится ли по-прежнему за счастьем-болью? Ответит ли ей, если состоится обряд?

Хаос внутри неё был спокоен — невозмутим, словно море в штиль. Уна едва ощущала его. Наверное, здесь, в разреженном молчании гор, ему мало места. Но как тогда объяснить убийство, которое уже, может быть, случилось — и которое почему-то (если не кривить душой) совсем не волнует её? Жертвоприношение ли, добровольное ли — убийство есть убийство. Забери мою жизнь, и пусть совесть твоя не знает покоя, — слова из какой-то легенды о короле Эгерваре. О нём, известнейшем ти'аргском завоевателе, создали много легенд.

Уна соскучилась по книгам.

Её совесть теперь тоже не будет знать покоя — в этом она не сомневалась. Не из-за уха и не из-за растерзанной драконицы — просто так, в целом. Не будет вовеки веков.

Она сразу узнала нужную пещеру: цветы, мох и вьющиеся побеги теперь оплетали и камни у входа — кстати, ничем не перегороженного. Изнутри пахло землёй и прелой зеленью; было тихо.

— Здравствуй, Бергарот! — остановившись, сказала Уна. Ей никто не ответил; лишь дрогнула от ветра алая головка мака на валуне. — Я пришла к тебе.

Она выждала ещё несколько секунд и, снова не получив ответа, вошла.

Душный полумрак объял её, как и в прошлый раз; как и в прошлый раз, в глубине пещеры было непроницаемо темно, где-то затравленно, второпях капала вода, а с потолка свисали каменные «сосульки». Но кое-что всё же отличалось от прошлого раза. Ступая по ковру из мха и редкой травы, Уна слышала и ощущала какое-то невнятное шевеление — будто камни пещеры роились и переползали друг в друга, распавшись на сотни частиц. Она сотворила голубоватый шар света (зеркало, пресытившееся чарами этого места, отозвалось с готовностью), взмахом руки подняла его над собой — и едва удержалась от крика.

Муравьи.

Они заполонили пещеру: маленькие блестящие тельца покрывали пол и стены, дрожали на траве, ползали по юным росткам папоротника и белым лепесткам тысячелистника. Самые смелые, шевеля усиками, вскарабкивались на сапоги Уны. Она брезгливо попятилась, стараясь не представлять, скольких из них уже раздавила.

— Бергарот, ты здесь? — со стыдом она услышала, что голос истончился и ослаб. Неужели всё-таки страшно? Да, наверное. Но это хорошо, это почти радует. Страх — признак жизни; я боюсь — значит, я живу, значит, делаю это не просто так… Правда? — Бергарот?… Прости, что тревожу тебя. Этой ночью к тебе прилетала драконица из леса? Её имя Йарлионн.

Молчание.

Стараясь перешагивать через муравьёв, Уна снова двинулась вперёд. Из глубины пещеры доносилось тихое монотонное жужжание — мухи? Она начинала догадываться, но догадываться не хотелось.

— Бергарот?

Вскоре она увидела — и сразу отвела глаза. Точно от чего-то непристойного, личного, непозволительного; как в том храме, где бесстыдный резец древних тауриллиан запечатлел так много и ничего. Сразу вспомнились и Савия с Эвиартом в гостиничном саду, и Индрис с мастером Нитлотом, чью воркотню она случайно подслушала в Кинбралане.