Чтение онлайн

Он помолчал, глядя на отвесный взлёт коршуна. И с неожиданной ласковостью заметил:

— Ты молодец, Уна. Правда, молодец. Это убедительно. И, когда ты смелее обычного, ты уговорила бы любого… Кроме меня. Есть пустота, которую не изменить и не наполнить. А если наполнить — она просто поглотит содержимое.

— Но я люблю тебя, — почти шёпотом выдохнула она. Зачарованный сапфир хотелось сорвать с цепочки и швырнуть вниз, а следом за ним — и зеркало Отражений. Разве они спасают её от бессилия?

Он вздохнул и достал из кармана что-то маленькое, коричнево-крапчатое. Статуэтка.

— Бадвагур, мой друг-агх, вырезал её во время наших странствий. Он умел создавать прекрасные вещи, — лорд Альен помолчал, будто осмысляя сказанное. Потом кивнул себе — как если бы признал, что высокие слова здесь не украшение, а справедливая оценка. — Именно прекрасные. Можно было бы сказать «как жизнь», но — красивее жизни. Без того страшного и больного, что в ней есть. Чистую гармонию… Наверное, потому наша встреча и казалась мне всегда чем-то до предела нелогичным. Если подумать, я никогда не встречал кого-то, кто был столь полной противоположностью мне и так охотно со мной спорил — всегда, обо всём. Но я… восхищаюсь им. Я слишком поздно понял, сколько значила наша недолгая дружба. Она срастила больше разрывов, чем я один.

Он разжал руку, и Уна увидела мягкие, округлые очертания совы: голову с широко расставленными глазами-монетами, мелкий и точный узор перьев, когти, крючковатый клюв. Сова была вырезана правдоподобно (более чем — казалось, что кусочек камня сейчас заухает и полетит выносить приговоры преступницам-мышам), но с такой любовью к каждой мелочи, что выглядела милым, почти беззащитным существом. Никакого зловещего ореола из поверий и легенд, никакой ночной потусторонности.

Это заставляло улыбаться. И Уна улыбнулась — почти против воли, со щеками, ещё стянутыми от непросохших слёз.

— Чудная сова. Думаю, зоолог из Академии не воплотил бы сходство лучше.

— Зоолог? — улыбка лорда Альена была грустной. Золотые лучи касались складок его рубашки и, робея, пропадали в её черноте. — Бадвагур не был педантичным. И сходство, пожалуй, воспринимал как нечто… условное. Но я ни до, ни после него не видел, чтобы кто-то так же работал с камнем, или кистью, или словами. К тому же оставаясь таким благоразумным, таким… до невероятности правильным.

— Тогда правда немного странно, что вы подружились, — осторожно сказала Уна, любуясь совой. — Но… Думаю, хорошо. Почему именно эта статуэтка и именно сейчас?

Ты ведь ничего не делаешь просто так. Никто из них не произнёс это вслух — но всё было сказано и понято.

— Потому что она твоя, — фигурка — прохладная, хоть и чуть потеплевшая от его прикосновения — легла ей в руку. Твёрдые, приятно-симметричные перья на спинке совы наощупь напоминали чешую Инея. — Подарок. На ней особые чары, моё недавнее изобретение. Хочу, чтобы ты знала, Уна: я ухожу, но не бросаю тебя и не исчезаю из твоей жизни. Если когда-нибудь тебе понадобится помощь, защита или совет — просто поднеси статуэтку к губам и шёпотом позови меня по имени. Я услышу и отзовусь. И, конечно, не только тебе, — добавил он, заглядывая в сторону — в начало осиновой аллеи, в её жаркую, трепетную полутень. — Если что-то будет угрожать Алисии, или её детям, или… Твоей матери. Разумеется. Просто позови по имени.

— Обязательно по имени? А если я позову «отец»?

Она сжалась от собственной дерзости, стискивая сову во влажной от пота руке; клюв и изгиб каменной грудки больно впивались в ладонь. Лорд Альен в насмешливо-оценивающей задумчивости потёр подбородок.

— Полагаю, и это должно сработать.

— А если, — голос сорвался на хрип, — учитель?

Улыбка растаяла. В сини глаз затемнела знакомая строгость.

— Это налагает большие… обязательства. И я не уверен, что они принадлежат мне.

— Конечно, тебе. Больше некому.

Он помолчал.

— Спасибо.

Коршуны кричали, словно соревнуясь — кто закричит болезненней и протяжней, кто вернее разрушит жаркую ленивую тишину. Кухарка с корзиной скрылась, когда дорога нырнула в перелесок; Савия, отчищавшая пряжки на туфлях леди Моры, сонно зевнула; маленький сын псаря тщетно пытался научить пухлого рыжего щенка по команде приносить набитый песком мячик; жук с переливчатой зелёной спинкой вылез из какой-то щели в прохладе винного погреба и — замер в недоумении; кузнечики безудержно пели в траве и пушистой ковыли под осинами; и надо всем этим в мрачных раздумьях высились башни Кинбралана. Замок жил своей потаённой жизнью, и в его глубине невидимое сердце гнало по жилам что-то — не то кровь, не то чернила, не то каменную пыль.

— Я уйду завтра, Уна.

Ещё раз заглянуть в глаза, ещё раз коснуться, ещё — и всегда будут мало. Она уже знала, что все дороги мира приведут её сюда, на этот балкон. Сколько бы слов ни очернило в ночи бумагу, сколько бы клятв ни было дано и нарушено, сколько бы терновых шипов ни вонзилось в сердце, делая его сильнее и безжалостнее, впереди — полёт и вечное возвращение к тому, кто её породил. Впереди страшная, оглушительная свобода.

И история, которой нельзя закончиться.

— Учитель, я буду ждать.

Шун-Ди поставил точку и подул на свиток, чтобы чернила быстрее высохли. От усталости болели глаза и ныли кончики пальцев. Переводов сегодня было особенно много: два длинных торговых договора к вечеру дополнились частным письмом (Эниш-Эйх, который продавал оружие наёмникам из Кезорре и завёл там много знакомств, с недавних пор стал у Шун-Ди постоянным заказчиком). Всё удалось закончить в срок, но, кажется, он переоценил свои силы.

Однако и этот тяжёлый день подходит к концу. Такова участь всех тяжёлых дней — слава Прародителю.

Шун-Ди свернул свиток, запечатал его и громко хлопнул в ладоши, подзывая помощника из соседней комнаты. Не помощника, а слугу — с улыбкой напомнил себе. Конечно, официально Тах-Иль-Го — всего лишь его слуга, но на самом деле без его трудолюбия и деловой сметки сеть аптек и косметических лавок уже развалилась бы. Именно ему Шун-Ди хотел передать торговлю, рано или поздно — полностью. Он давно принял решение с головой нырнуть в переводы, а ароматические масла, порошки от кашля и подсчёт золота оставить кому-нибудь другому. Можно только благодарить судьбу за то, что она даёт ему сделать это постепенно и безболезненно, посылая такого исполнительного, верного человека, как Тах-Иль.

Он вообще всё чаще думал, что за многое может благодарить судьбу. И мысль об этом всё чаще вызывала не стыд и жгучие муки из области «я не достоин», а странное удовольствие.

— Шун-Ди-Сан?

Ширма тихо отодвинулась, и Тах-Иль заглянул внутрь — как всегда, чуть украдкой и будто робея. Шун-Ди улыбнулся ему. Юноша просиял в ответ, тонкой смуглой тенью проскользнул в комнату и низко поклонился, сложив ладони у подбородка. Церемонный и уважительный поклон, не похожий, однако, на самоуничижительное падение ничком, которое когда-то полагалось рабам при виде хозяина.