Чтение онлайн

– Псих! – пытаясь скрыть в голосе испуг, уже не так громко проговорил Кан, немного подбоченившись, и двинулся в сторону университета. – Пошли отсюда.

Компания двинула вперед, и Аран усмехнулся и отбросил камень в сторону.

– Трус, – опустив голову, в очередном удовольствии тихо произнес Аран. Он вытащил сигарету изо рта и растрепал другой рукой свои волосы, теперь облокачиваясь спиной о прутья.

– Арти, ну пойдем, я совсем замерзла тут!

Аран снова повернул голову и встретился взглядом с Гардом, который все еще сидел на бетонном ограждении, докуривая сигарету. Его выражение было странно агрессивным и при этом скучающе-равнодушным. У Арана возникло ощущение или, может, догадка, что Гарду не было особого дела до таких, как Аран, или Нэт Гоббинс, или Лора и Бейб, но при этом их присутствие на престижном факультете, где учился он сам, немного задевало его честолюбие. Артур ничего не ответил своей девушке и даже не посмотрел на нее и спрыгнул с ограждения только тогда, когда полностью докурил сигарету и выкинул окурок, не попадая в урну. Он развязно обнял Лейлу за шею, и они последовали примеру своих приятелей и направились к зданию. Гард в последний раз бросил долгий изучающий взгляд на Арана, который старался никогда не «бить первым» и не выказывал агрессии тому, кто не нападал лично, и который сейчас так же без эмоций смотрел в ответ, и уже в самых воротах равнодушно отвел от Арана взгляд.

День еще толком не начался, а он уже чувствовал себя уставшим. Заметив приближающегося к нему Нэта, он уже без околичностей и приветствий вытащил пачку сигарет и молча протянул ее Гоббинсу.

– Аран, п-привет. Опять ты за сво-ое. Я не ку-урю.

Сунув пачку обратно в карман, Аран лениво сощурился и меланхолично произнес:

– Мог бы уж и начать за все это время, Нэти. Сколько мне еще можно курить в одиночестве?

– Мог бы уж и бро-осить за все это время, Аран. Тогда бы был не в одино-очестве.

Аран, улавливая смысл, что с лишь двумя собеседниками и шансы на правоту тоже равнополовинные, довольно усмехнулся:

– А ты не так глуп, Нэти.

– Сказал он лу-учшему студенту, – улыбнулся в ответ Гоббинс.

– Ну, я не про то, что ты самый умный, а про то, что ты любимчик Новака. Тут я всегда считал, что ты глуп.

– При-ичем тут…

Аран выбросил сигарету и схватил одной рукой Нэта за шею и растрепал его идеально уложенную прическу, утаскивая его в сторону университета.

– Ладно, Нэти, не обижайся на меня.

– Я и не обижа-аюсь, – ответил он, поправляя свои волосы. – Я зна-аю, что ты на самом деле не та-акой.

Неожиданно Аран вновь почувствовал прилив раздражения и даже злобы. Он дернулся и ускорил шаг.

– Да что ты вообще обо мне знаешь, Гоббинс!

Он знал, признавал в глубине души, что виной всем своим ошибкам и испорченным отношениям с людьми является он сам. Сколько раз он слышал в свой адрес: «Ты всегда думаешь только о себе», но никогда не задумывался над смыслом этих слов. Сейчас, когда, казалось, настал пик разлома всего его существа, он наконец спрашивал себя, может и правда, запираясь в своей скорлупе и уединяясь от всего окружающего мира в своих апатиях и в своем раздражении, он таким образом поддается самовлюбленности и эгоизму? Из-за своих проблем с самим собой он совершенно перестал уделять внимания другим людям. Ему хотелось, чтобы его ценили преподаватели, чтобы им гордились родители, чтобы его уважали сокурсники и чтобы он нашел точку равновесия с самим собой, и все эти тайные желания вкупе с нарастающим стремлением к возможности выбора как обвинительный акт бросали Арану свой приговор: виновен в эгоизме. На перемене между лекциями он зашел в библиотеку и попросил толковый словарь, но искал он сегодня не сложные термины по законодательству, а абстрактное определение иллюзорного понятия Эгоизм. «Себялюбие, предпочтение своих, личных интересов интересам других, пренебрежение к интересам общества и окружающих», – повел он глазами по строчкам и захлопнул словарь. Все верно. Все – про него. Он некоторое время просто смотрел в окно на начавшийся дождь и думал, почему же тогда при этой утверждаемой всеми самовлюбленности он чувствует себя таким несчастным?

Зонтики, как грибы, с приглушенным хлопком внезапно раскрывались на площади перед университетом. Аран стоял на крыльце, сунув руки в карманы куртки, и смотрел на серое небо. Ему не хотелось никуда идти. До работы оставалось несколько часов, но по привычке выполнять задания в библиотеке не было желания. Студенты собирались в группы, торопились скрыться от дождя в ближайшем кафе или договаривались о встречах и кино или городской библиотеке, и Арану казалось, будто он спит, и вся эта нелепая суета ему просто снится, а иначе он не мог объяснить ирреальность человеческих интересов и увлечений. Ему, в отличие от других, совершенно не хотелось искать себе какое-то занятие, и, предпочитая стоять тут, под навесом, прячась от осеннего дождя, он вновь ощутил, как невидимая сфера его эгоистической изолированности уже вновь затягивает и поглощает все его сознание. Он не успел полностью погрузиться в свой мир: на фоне серого цвета он заметил крошечное желтое пятнышко, мельтешащее прямо в воздухе. Присмотревшись к нему, он распознал лист дерева, должно быть, сорванный с одного из кленов при главных воротах территории университета. Приковав свой взгляд к этой капельке яркого цвета, Аран не сводил с него глаз и даже неосознанно задержал дыхание, боясь потерять его из виду. Из всех существующих явлений, хобби, увлечений и бесчисленных путей занять чем-то свое тело и ум на определенное время, единственное, что представляло для Арана хоть какой-то интерес, был падающий лист дерева. Не отдавая себе в этом отчета, он шагнул в дождь навстречу к приближающемуся листику. У него был порыв поймать лист в воздухе, но, движимый внутренним чутьем, он понял, как важно для листа дерева совершить свой путь до конца. Потому он застыл в центре площади посреди спешащих студентов и с поднятой головой завороженно следил взглядом за желтым живым существом, ожидая. Только когда кленовый лист, хаотично меняя свое направление, мягко коснулся мокрого асфальта, Аран медленно подошел ближе и поднял его с земли. Этот лист не был мягким, но чуть суховатым и почти искореженным в своей застывшей форме, и Аран боялся надломить его края. Он вертел его в пальцах, рассматривая темно-коричневые прожилки, как капилляры живого тела, но заставил себя вернуться к реальности, чувствуя, что за ним наблюдают и со смехом говорят о нем сокурсники на крыльце здания. Почему-то Арану не хотелось, чтобы его видели с листом в руке. Но не потому, что он выглядел глупо, а, скорее, потому, что это был очень личный, интимный момент, которым делиться с окружающими он не желал. Он направился к воротам, ни разу не обернувшись на людей, которые составляли его реальность.

Этот лист он положил рядом с компьютером на своем рабочем столе и теперь, перебирая письма и документы, изредка кидал на него любопытный взгляд. Как глупо, как по-детски, но все равно ему было теперь не так одиноко в этих четырех стенах, заставленных стеллажами с папками и архивами, пусть еще и в компании трех других офисных работников.

– Аран, ты доделал заявку для этой, как ее там, Крански, что ли? – обернулся к нему через плечо его старший коллега. – Ее к утру надо оставить в нотариалке.

– Да, – он поискал в стопке бумаг официальную форму заявление на разбирательство по делу госпожи Крански и так же через плечо протянул соседу.

– Мазл-тов!

Аран незаметно сделал каменное лицо и закатил глаза. Его раздражало, что многие люди выкрикивали специально для него еврейские восклицания, не понимая ни значений, ни повода для них, но он никогда их не останавливал. По пятницам он неизменно слышал вопросы на полном серьезе, какие у него планы на выходные, будет ли он соблюдать шалом в субботу и идет ли он в синагогу в воскресенье. Иногда заведующая канцелярским отделом с умным видом спрашивала его, должен ли он отрастить завитые локоны по бокам, подразумевая под этим, видимо, хасидов. И часто Арану казалось, будто на ее языке вертится мучающий, но неприличный вопрос об обрезании, которого он ожидал от нее всегда, когда сталкивался с ней в коридорах. Это была его личная шутка, которую понимал только он: при всех комментариях и бессмысленных высказываниях его коллег на тему еврейства Рудберга они делались даже большими евреями, чем сам Аран, который не интересовался ничем из всего этого.

Как необычно и приятно, что теперь он мог делить эту свою шутку со своим желтым напарником, лежащим на его столе, обмениваясь с ним улыбкой.

После вчерашнего фиаско в разговоре о девушке Овида Аран без раздумий сразу после работы отправился коротать свой вечер в джаз-бар. Ему не хотелось, чтобы раннее возвращение домой выглядело как попытка исправить ситуацию в отношениях с братом. Если он когда и соберется предпринять попытку восстановить прошлую взаимосвязь с семьей, то это будет нарочно в самый мирный момент, а не под очередным давлением чувства вины.

Он с порога почувствовал внутреннее успокоение и комфорт, и ненавязчивая музыка вперемешку с приглушенными голосами посетителей и звона бокалов делали правдивым выражение «почувствовать себя как дома». Он по обычаю направился сразу к барной стойке в самый угол, но тут же заметил в зале за столом сидящую четверку друзей, рядом с которыми сейчас стояла Кристи и восторженно трясла руками, будто ребенок, получивший рождественский подарок, о котором он всегда мечтал. Аран споткнулся и остановился, нахмурившись, без надобности обернулся на входную дверь и зачем-то взялся за голову, соображая о нарушенном так неожиданно балансе привычных вещей. Приняв решение, он все же дошел до бара, но первое, что спросил, был не заказ на выпивку:

– Привет, Ян. Сегодня какой день недели?

Бармен с улыбкой посмотрел в ответ и поднял брови:

– О, привет! День какой? Совсем потерялся в неделе? Бывает. Понедельник сегодня. Еще пять дней мне до выходного ждать.

– Я тоже думал, что понедельник, – все еще хмурясь, произнес Аран и все-таки сел на табурет. – Мне как всегда.

Ян тут же достал бутылку пива и потянулся за стаканом.

– Слушай, а что тут музыканты делают? – снова заговорил Аран, поглядывая на их столик. – Я что-то перепутал что ли? Они ведь, кажись, по средам и чего там, четвергам тут играют, разве нет?

– А, ты про это. Сегодня они как посетители тут. У ребят хорошая новость, вот они и отмечают.

– Новость хорошая? – Аран отпил пива, уже не глядя на бармена, который, похоже, не придал значению вопросу и просто продолжал говорить почти сам с собой, занимаясь полировкой бокалов.

– Хотя не то чтобы отмечают. Они вообще-то не отмечают, просто делятся новостью с нами. Ну, то есть с Кристи. Буквально полчаса назад пришли, чтобы рассказать ей. А до этого, как я понял, Моника сама не хотела никому говорить, пока срок не будет уже приличный. Да это понятно, это важно. Это не обновкой похвастаться. О таком лучше сначала помолчать в семье.