Чтение онлайн

Аран уже прошел перекресток, но остановился и зачем-то вернулся к пиццерии. Сейчас он стоял на тротуаре и смотрел на фонарный столб, под которым Иоанн расстилал коробки и сидел там и что-то говорил прохожим. Вытащив сигареты, Аран закурил, все еще неотрывно глядя на пустое и уже чистое место под фонарем. Почему-то ему хотелось вспомнить, как выглядел этот бездомный, но в памяти всплывали не образы, а слова и поступки Сумасшедшего Иоанна. Откуда-то Аран знал, что сам нищий не считал себя бездомным. Он говорил, что вся планета – его дом.

Часы на башне пробили десять вечера. Машин практически не было, люди давно сидели в своих домах в кругу семьи, и даже ветер уже стих, оставляя быстро понижающейся температуре самой делать свое осеннее дело. Аран прошел до фонаря и сел на корточки, опершись стеной о столб. Он курил и смотрел на пиццерию с вывеской «Закрыто» поперек двери, пытаясь представить себя Иоанном, рассматривающим витрину магазина масок. Какие-то обрывки из воспоминаний яркими и короткими вспышками ослепляли его сознание. Он вспомнил, как однажды, проходя мимо, услышал совсем близко с собой тихое «И тебя тоже любит». А чуть погодя понял, что Иоанн говорил всем прохожим: «Господь тебя любит». Тогда он ускорил шаг, поторапливаясь к школе.

Все еще сидя у столба, Аран повел глазами по асфальту, бездумно рассматривая сорванные листья тополя, разбросанные по тротуару, и взял один лист двумя пальцами, поднимая его высоко над головой к свету уличного фонаря. Что за странное рефлекторное движение его собственного тела? Дело было не в листопаде, а в отдельных листьях. Что же было такого в листьях?

Его память поддалась, словно запертая дверь: она больше не выдерживала натиска любопытства и с появившейся щелью между створками больше была неспособна оставаться закрытой. Арану показалось, что его сигарета выскользнула из пальцев, но он даже не успел среагировать, потому что замер в страхе, что начавшие обрисовываться картинки из прошлого снова могут ускользнуть. Он боялся закрыть глаза, чтобы не упустить образы, ища взглядом любую зацепку и напоминание о прошлых событиях. Аран даже не имел понятия, что и на каком именно временном участке своей жизни должен искать. Однако ответ пришел сам. Стремительным потоком нахлынул на все его сознание с такой силой, что теперь он уже закрыл глаза и коснулся асфальта кончиками пальцев, чтобы удержать равновесие. Так неожиданно и долгожданно он, наконец, увидел себя в двенадцатилетнем возрасте на этом самом месте.

Аран шел по дороге, обивая своими уже поношенными красными кроссовками лежащие вдоль дороги камни и насвистывая себе под нос незатейливую песенку. Стоял теплый сентябрь, и он нравился двенадцатилетнему Арану всем, кроме того, что летние каникулы закончились, и уже нужно было ходить в школу. Больше всего он не любил зиму из-за того, что приходилось носить одежду, из которой уже вырос Овид. Как бы мала она ни была старшему брату, но все же она еще не подходила по размеру Арану, а играть во дворовые мальчишеские игры очень неудобно, когда все время нужно подворачивать рукава или штанины. Зато зимние ботинки Арана, доставшиеся ему от Овида, выглядели на порядок лучше его нынешних красных осенних кроссовок. Аран был полузащитником в команде Львов, и пинать мячи ему приходилось часто, что неизменно сказывалось на состоянии его обуви. Он не слишком расстраивался из-за того, что некоторые ребята над ним подшучивали из-за его одежды, но неизменно огорчался, если одежда становилась помехой в важном матче. Вот и в тот день все, о чем думал мальчик, были не старые кроссовки, маячившие прямо под глазами как два ярких пятна, а предстоящий в четверг матч с Ястребами, потому он не сразу заметил, как подошел к перекрестку Магистральной. Спохватившись, он прекратил свою насвистываемую песенку и ускорил шаг. Однако сегодня что-то отличалось. Он не слышал голоса Сумасшедшего Иоанна, потому с подозрением поднял глаза. Иоанн все же был на своем привычном месте, сидя на коленях на сложенных и расстеленных картонных коробках, но сегодня он молчал и даже не замечал прохожих. Аран, полный изумления, выпучил глаза, глядя на Сумасшедшего Иоанна, стоящего на коленях и на вытянутой руке зачем-то рассматривающего осенний лист тополя, сорванного с растущего напротив через дорогу дерева. Позабыв о предосторожности, мальчик остановился и наклонил голову набок. Возможно, в глубине души он чувствовал себя задетым, что этот нищий старик смог однажды найти что-то, что сейчас представляло для него больший интерес, чем его будничный моцион говорить непосредственно Арану «И тебя тоже Любит».

Он подошел чуть ближе к старику и встал позади него с намерением остаться незамеченным, но при этом подсмотреть, что есть такого необычного в этой маленькой частичке флоры. Ему не нужно было даже приседать, чтобы закрыть солнце листом в руках старика: так высоко он поднял свою руку.

– Деревья – удивительные создания. Некоторым из них несколько тысяч лет, – неожиданно заговорил Сумасшедший Иоанн. Аран моментально перевел боязливый взгляд на его седой затылок и напрягся всем телом, готовый броситься бежать, но старик, будто, разговаривал сам с собой и не слишком интересовался мальчишкой, стоящим за его спиной. – Они растут тут, в этом городе, каждую осень сбрасывают листья, которые никто особо не замечает. Что есть такого особенного в листьях?

Сумасшедший Иоанн повернул голову к Арану, но вопреки ожиданиям чего-то пугающего мальчик встретился взглядом с большими блестящими голубыми глазами. Лицо Иоанна светилось доброй улыбкой, он говорил очень спокойным негромким и ровным голосом, и Аран не испугался. Он посмотрел на старика в ответ своими детскими большими глазами, полными интереса, что же такого есть в листьях. Иоанн снова повернулся и принялся разглядывать лист на фоне солнечного свечения.

– Если посмотреть на листья, то никогда не встретишь одинаковых. Каждая прожилка, каждая пора, каждый сосудик у разных листьев уникальны. Похожи, но не одинаковы. Столько листьев на дереве! Ради жизни всего лишь в несколько месяцев они проходят такой удивительный путь, от почки, до полного цветения. А что самое интересное, они не умирают там, где рождаются. Они пускаются в путешествие. Листья не исчезают на ветке, они с нее спадают. Кто еще из существующих природных чудес умирает не там, где родился? И рыба принадлежит воде, и животные – земле, а листья с деревьев уходят.

Аран вовремя спохватился, чтобы остановить себя от слов. Он хотел возразить, что листья потому и опадают, что с приходом осени умирают. Но старик будто почуял несогласие своего юного наблюдателя, потому что снова заговорил:

– Деревья растут под открытым небом и каждое лето вбирают в себя лучи солнца. Каждый листик пропитан солнечным светом. Он пахнет солнцем, излучает солнце. Те, кто внимательно смотрит на листья, могут увидеть этот свет. И когда они отрываются от ветки, они все еще живы, потому что можно почувствовать в них этот свет, запах, увидеть, как жизнь течет в их прожилках и сосудах. Они самые настоящие живые существа. Даже когда уходят, чтобы умереть.

Иоанн снова повернулся и с улыбкой на сияющем лице протянул ему желтый и еще теплый лист тополя. Аран сморгнул и аккуратно взял его двумя пальцами, боясь его сломать. Живой, подумал Аран, а затем посмотрел в глаза старику и вместо слов благодарности сказал:

– Вы вовсе не сумасшедший.

С того самого дня Аран стал внимательным к опадающим с деревьев листьям. Он полюбил наблюдать за тем, как они трепыхаются на тонком стебельке, будто большие красно-оранжевые бабочки, а потом резким рывком отрываются от ветки и уже спокойно опускаются, ловя потоки ветра. Мальчику стало казаться, что он становился свидетелем какого-то особого, очень личного момента. Жизнь листа, переполненного солнечным светом, отягощающим его собственное тельце, чувствуя перемены, вступала на стадию неистовства и заставляла лист метаться и рваться в поисках успокоения. И только с получением свободы, наконец оторвавшись от дерева, лист утихомиривался и в изнеможении и эйфории плыл по воздуху, носимый самим небом.

Аран открыл глаза. Ночная прохлада обволакивала собою все: здания, дороги, скамьи, автомобили, его тело; она заполняла все пространство, забираясь даже в легкие. Пиццерия своей сонной вывеской уныло смотрела в ответ на Арана. А он ничего не замечал. Он размышлял над тем, сколько за свою жизнь он собрал их, живых листьев. Подбирая их на улицах, во дворе школы или дома, в парках, он всегда сохранял самые яркие и мягкие, бережно кладя в карманы куртки или вкладывая в страницы учебников. Поначалу он еще гадал, кого Сумасшедший Иоанн любит больше: людей или листья деревьев. Но потом он почему-то пришел к выводу, что, рассказывая об отрывающихся от дерева листьях, он на самом деле имел в виду людей. Если к ним присмотреться внимательнее, то можно увидеть свет, который они излучают. Так однажды листья деревьев стали олицетворять для Арана живых людей, с которыми он мог разговаривать, гулять после школы и быть всегда вместе. Наверняка многие дети находят вымышленных друзей в неодушевленных предметах.

В настоящем он совершенно позабыл об этой привычке – подбирать и сохранять осенние листья. Но сейчас в нем родилось еще и непонятное ощущение, будто он нарочно пытался вытравить из своей головы воспоминания о желтовато-красных спутниках, но не мог объяснить себе причину. Это было так безобидно: воспоминания о листве и о Сумасшедшем Иоанне, который вовсе не был сумасшедшим. Но на удивление воспоминаний об этом почти не осталось.

Почувствовав и усталость и облегчение одновременно, Аран сунул лист в карман куртки, поднялся на ноги и направился на остановку. На сегодня хватит.

Как с ним это обычно происходило, он чувствовал нервозность, пока настраивался на обед в родительском доме. Он ходил по комнате взад-вперед, трепал свои волосы, пил кофе с книгой в руке в надежде отвлечь себя от мыслей. А когда стрелки часов поползли правее от полуденной отметки, он открыл свой шкаф, хмуро выбирая взглядом рубашку для семейного обеда.

– Не будь скотиной, это ведь твоя семья, а не интервью на работу, – укорил он самого себя, вытаскивая лучшую и самую новую темно-бордовую рубашку. Это была единственная вещь, принадлежащая безраздельно только ему одному. Ее подарили ему бабушка с дедушкой по материнской линии в честь поступления в университет. Он берег ее на самые важные случаи, из-за чего ни разу ее не надел. Несмотря на то, что она ему не слишком нравилась, самое важное заключалось в принадлежности, а не в ее цвете или фасоне. Аран признавал – хотя об этом ему говорили все и открыто, – что это была только его вина, что он никогда не мог выбрать себе одежду. В школьные годы он так безалаберно обходился с одеждой, которая доставалась ему от Овида, что мама не успевала штопать дыры и прорезы, появлявшиеся во время его уличных игр или драк, а отец по нескольку раз проклеивал и прошивал его обувь. И было неудивительно, что при покупке одежды для сыновей всегда учитывалось по большей части только мнение Овида. Сейчас, когда они жили отдельно от родителей, пытаясь самостоятельно организовать свой быт, безответственное отношение Арана к одежде стало причиной того, что Овид перестал считаться с выбором Арана, который бросал рубахи где попало, не стирал носки, предпочитая просто брать новые из комода старшего брата, и никогда из принципа не гладил футболок. Так однажды Овид заслуженно объявил, что раз следит за одеждой только он один, то и покупать будет ее только он. Лишь пару раз Аран пытался втолковать, что очень сложно заставлять себя ухаживать за одеждой, которую не любишь и которая толком не принадлежит тебе, но движимый упреками или, вернее, логичным объяснением Овида, признался самому себе, что брат прав, и если бы не его равнодушие к вещам, за которые они отдают свои заработанные деньги, то учитывались бы и вкусы Арана тоже. Сейчас Аран не мог уже даже сказать, какие вещи ему вообще нравятся. Лишенный возможности выбора, он потерял и собственный стиль, и собственные предпочтения, а винить за это оставалось только себя.