Чтение онлайн

И только когда сам стал отцом, я задумался: мама не работала и оставалась дома. Так почему же, когда отец уходил, у меня начиналась истерика?

Между занятиями мы с Гарри встретились за кофе. На нем были джинсы, флисовая толстовка и туристические ботинки. Вблизи я четко ощущал разницу между его метром девяносто и моими метр семьдесят. Я хотел спросить его о ранних воспоминаниях и их возможной связи с привязанностью, в особенности моей.

– У меня есть детские воспоминания, – сказал ему я, – которые заставляют меня задуматься о своем стиле привязанности.

Я объяснил, что у меня есть несколько воспоминаний о матери, что мой отец иногда заботился обо мне, как и старшая сестра, а еще у нас, как и у Боулби, в разное время было несколько нянь, ни одну из которых я не помню.

– Я даже не знаю, кто был моим основным значимым взрослым, – признался я.

Мои воспоминания об отце смешались. Я помню, как маленького меня он уносил в кровать. Я крепко держался и прижимался своей щекой к его лицу, ощущая успокаивающее прикосновение вечерней щетины. Но он бывал и груб: язвил, шлепал меня, а однажды за руку выволок из дома и потащил в детский сад.

– Я не знаю, сказалось ли это на моей надежной базе, зоне безопасности и типе привязанности, – сказал я Гарри.

Он предупредил меня, что то, как мы помним родителей, семью и даже самих себя в раннем возрасте, не всегда верно. Я подумал, что это хорошее замечание. Вырастив к тому моменту троих детей, я бы не хотел, чтобы они делали выводы о своем детстве на основе нескольких случайных ситуаций. Тем не менее, мне казалось странным, что все события моего прошлого говорили о недостатке привязанности к матери или другому взрослому. Но я даже не был уверен, что мои воспоминания правдивы.

К счастью, у меня оставался крошечный шанс узнать это. Моя мама умерла шесть лет назад, но отец был еще жив. Ему было девяносто пять, и он неплохо себя чувствовал для такого возраста. Хоть он и передвигался медленно, с тростью или ходунками, он жил один, водил машину и наслаждался обедами с друзьями. Несколько раз он падал, но не получил никаких серьезных повреждений. Его сознание оставалось ясным: за последние месяцы он прочел среди всего прочего шестисотстраничную биографию Линдона Джонсона и полную историю древнего Карфагена. Он давно ушел на пенсию после работы в типографии, которую основал совместно с братом в период Великой депрессии, продолжал жить ни на что не жалуясь, и проводил много времени в одиночестве.

Гарри дал мне стимул мудро использовать оставшееся мне с отцом время.

– Учитывая ваши ранние отношения, – сказал он, – его уход будет тяжело перенести. Убедись, что ты справишься с этим.

Вскоре после этого, во время одного из моих регулярных дневных визитов, я обнаружил отца в типичной обстановке: в углу его небольшой квартиры, в белом кожаном откидном кресле, с включенным телевизором, торшером и лежащей на груди газетой. Он спал.

Кожа на его руках была тонкая, как бумага, испещренная фиолетовыми синяками от антикоагулянтов, которые он принимал из-за проблем с сердцем. Он почти облысел, за исключением висков и затылка, где оставалась аккуратная седина. Его густые брови были белыми, а в каждом ухе виднелся слуховой аппарат. На подбородке и щеках выступала знакомая щетина, которая теперь была седой.

Я осторожно разбудил его, и мы обсудили прошедший день.

– Пап, – сказал я, – я бы хотел спросить тебя о некоторых воспоминаниях, которые остались у меня с детства. Можно?

– Можно что? – спросил он. Его слух был не таким хорошим, но голос оставался сильным и глубоким.

– Можно задать несколько вопросов? – повторил я.

– Конечно, давай.

Я спросил его о времени, когда я стоял на подоконнике, расстроенный тем, что он уезжал.

– Я помню твои истерики, – сказал он спокойно и безэмоционально. – Ты так реагировал на то, что я уходил на работу.

Он сказал «истерики», так что я предположил, что это происходило не один раз.

– Но мама же была дома? – продолжил я.

– Что?

– Мама не работала, – повторил я громче. – Она же должна была быть дома, не так ли?

– Да, она была дома, и я пытался переключить тебя на нее, – сказал он.

Я спросил, как долго продолжались истерики, думая, что это было в течение пары дней или недель.

– Думаю, около года, – сказал он.

Ох.

– Ты должен помнить, что мама была нездорова, – сказал отец.

Ближе к тридцати она подхватила так называемую легкую форму полиомиелита.

– Я был сильной частью семьи, – продолжил он. – Мои обязанности удвоились. Я укладывал вас спать, будил и кормил. Но времени не хватало. Мне нужно было отвезти вас всех в школу и успеть на работу. Именно поэтому мы нанимали разных помощниц. Я раньше говорил вам: «Когда умру, на моей могильной плите напишут: „Он был не только отцом, но и матерью“».

Мы некоторое время сидели в тишине, а потом он снова уснул. Я выключил торшер, приглушил звук телевизора. Перед уходом я поцеловал его, прижавшись щекой к щеке и почувствовав колючую щетину.

К тем «разным помощницам», о которых говорил папа, относились две жившие с нами няни. Первой была мисс Келли, которой было почти семьдесят, когда папа ее нанял. Он обустроил ей комнату на чердаке, и она въехала сразу после моего рождения. Но когда мне исполнился год, она внезапно умерла от инфаркта. Родители нашли новую няню, миссис Хепберн.

Я не помню ни мисс Келли, ни миссис Хепберн, но помню, как в возрасте трех лет ходил с матерью к детскому психологу. Причиной этому стало появившееся заикание. Я сидел в большом кресле в кабинете психолога и пытался отвечать на его вопросы. Затем он попросил меня подождать снаружи, пока он поговорит с мамой.

Спустя годы я спросил ее об этом визите. Она сказала, что доктор посоветовал им с отцом уволить миссис Хепберн, что они и сделали.

– Почему он хотел, чтобы вы ее уволили? – спросил я.

– Он сказал, что я должна заботиться о тебе самостоятельно. Что «этот ребенок не знает, кто его мать».

Когда я приехал на следующую лекцию, на экране было объявление о грядущем экзамене. Но Гарри поднял всем настроение, добавив на слайд рисунок привидения и слова «Счастливого Хэллоуина».

– На следующей неделе один из моих любимых праздников, – объявил он. – Я поощрю каждого, кто придет на занятие в костюме, – он посмотрел в свои записи, сделал паузу и поднял взгляд, – Прийти и сказать, что вы нарядились в костюм студента, не вариант.

Гарри начал с обзора понятия ментальных моделей и отметил, что когда стили привязанности сформированы, «они влияют на наше поведение не только в близких отношениях, но и во многих других ситуациях». Он сказал, что эта теория «отлично применима», например, к отношению людей к своим домашним животным и к Богу.