Чтение онлайн

17

лихву (Псал. 14, 5) .

Если человек обладает хоть в какой-либо ничтожнейшей степени художественным вкусом, то начинает искать не просто многих вещей, но дорогих и выдающихся по своим качествам. Впрочем, это и от тщеславия может происходить, когда какая-нибудь купчиха, родом из деревни, рядится напоказ в аляповатые, но дорогие платья или полунищая конторщица покупает себе дешевых колец и браслетов из «нового» золота и нашивает из плохого ситца кофточек, но непременно «по моде, как у богатых».

На почве этой страсти льется много слез и крови человеческих, но ослепленные грехом не хотят об этом и подумать. Прекрасные представительницы женского пола, не могущие переносить, когда у какой-либо их Мими придавят хвост, совершенно спокойно, без всяких упреков совести носят на себе рубины и бриллианты, которые без преувеличения можно назвать сгустками пота, слез и крови подобных им людей.

На почве этой страсти создается вся та жуткая атмосфера, какую мы видим, например, среди американских миллиардеров. Туалеты, приемы, выезды, курьеры с жалованьем высокопоставленного лица, целый штат прислуги, лакеев, горничных, дворецких, экономок, секретарей, управляющих, директоров, а также конюшни, оранжереи, яхты, картинные галереи, путешествия и прочее и прочее, — поглощают всю душу человека и составляют весь смысл его существования. Ничему богоподобному, ничему духовному, ничему истинно прекрасному, даже художественному, в мирском смысле этого слова, здесь уже не остается никакого места.

Человек искусственно старается насадить вокруг себя земной рай (оранжереи Гульда, известные всему миру, поглотили, например, целые миллионы) — а рая нет. Шестьсот рабочих и шестьдесят скульпторов, привезенных из Европы, работают в продолжение двух лет, под руководством искуснейших архитекторов, над сооружением дворца -193-

Вандербильтов (на углу 5-й аллеи и 51-й улицы в Нью-Йорке), дворца, стоившего больше десяти миллионов рублей (за одни бронзовые двери, приобретенные на распродаже в Сан-Донато, заплачено было сто тысяч франков!), но все же от него веет холодом и жутью, — а убогая деревянная келья преподобного Серафима Саровского обвевает душу теплом и умиротворяет тысячи верующих людей.

Отвратительность сей страсти всегда претила здравомыслящим людям и

вызывала с их стороны в той или иной форме порицание. Оригинальную форму

18

такового избрал один философ, о котором рассказывает св. Иоанн Златоуст .

Философ этот был как-то приглашен в дом к одной из современных знаменитостей. Дом блистал обильным золотом и сиял красотою мраморов и колонн, пол был устлан коврами. Гость, войдя в чертоги, вдруг плюнул в лицо хозяина. На вопрос последнего о причине наглого поступка он отвечал, что имел необходимость исполнить естественную нужду и, найдя в доме повсюду изящество, был вынужден избрать лицо хозяина...

Впрочем, область сей страсти неисчерпаема, и я на этих немногих строках о ней кончаю.

Так как предметы страсти в данном случае представляют собой исключительную ценность, то в случае их утраты страсть в особенности болезненно терзает сердце своего обладателя. Иногда доходит она до смешных, хотя и очень грустных и достойных великого плача, границ. Собирают коллекции из марок, чубуков, старых (кому угодно, старинных) детских свивальников, бабочек и даже блох. Можно говорить об этом очень много, потому что здесь и археология как страсть должна быть обличена, когда не только светские ученые, но и люди с богословским образованием и в высоком сане смотрят на каждую икону и священную вещь только с точки зрения археологии, а не благочестия. Таким образом, иконы у них превращаются в настоящих идолов, и, если обстановка храма не «стильна», они не могут молиться.

Страсть коллекционирования настолько иногда сильна, что вконец порабощает человека и делает его сумасшедшим, маньяком. Потому она заслуженно попала в круг -194-

исследований психиатров. В их трудах можно встретить довольно подробные описания ее разновидностей, но, конечно, как всегда, без всяких даже попыток оказать действительную помощь страждущему человеку.

Так, «Mingazzini19 разделяет коллекционизм на следующие группы: моноколлекционизм — собирание одних и тех же предметов; поликоллекционизм — собирание различных предметов без разбора; моноклептоколлекционизм — когда крадутся и хранятся определенные предметы» и так далее.

Страсть эта, прежде всего, хорошо известна психиатрам20, окормляющим, так сказать, мирское светское общество, но можно находить исключительные случаи ее проявления и в истории аскетизма.

Приводимый ниже пример является назидательным еще и со следующей стороны: он показывает, как легко и в то же время пагубно обращать всякую страсть в навык. Начнет человек с пустяков, пристрастится и уже не может отстать. Понимает, что делает гадость, что совершает грех, плачет, мучается, скорбит, старается выкарабкаться из ямы, в которую спустился незаметно для себя и — сделать этого не в силах...

«Хотите ли, я расскажу вам об одном брате, у которого страсть обратилась в навык? — так начал преп. авва Дорофей одну из своих бесед с братьями. — Вы услышите дело, достойное многого плача... Однажды пришел ко мне21 некто из братии и сказал мне:

— Прости меня, отче, и помолись о мне, — я краду и ем.

— Зачем же? Разве ты голоден? — спросил я его.

— Да, я не насыщаюсь за братской трапезой, — отвечал он, — и не могу просить.

Я сказал ему:

— Отчего же ты не пойдешь и не скажешь игумену? Он отвечал мне:

— Стыжусь. Говорю ему:

— Хочешь ли, чтобы я пошел и сказал ему? Он говорит:

— Как тебе угодно, господин.

Итак, я пошел и объявил о сем игумену. Он сказал мне:

— Окажи любовь и позаботься о нем как знаешь.

– 195-

Тогда я взял его и сказал келарю при нем:

— Окажи любовь и, когда придет к тебе этот брат, давай ему, сколько он хочет, и ни в чем не отказывай ему.

Услышав это, келарь отвечал мне:

— Как ты приказал, так и исполню».

Не могу удержаться, чтобы не прервать рассказ. Сколько действительной любви в этих словах преподобных подвижников: «Окажи любовь»!.. Не забудем, что дело происходило на переломе VI и VII веков, когда монашество и подвижничество еще имело в своей среде величайших святых и аскетов и когда поразительные подвиги самоумерщвления находились у всех перед глазами. В обители преп. Серида спасались в это время такие славные отцы, как Варсонофий Великий и Иоанн, называемый Пророком. Сам настоятель обители был известный во всей Палестине подвижник. И однако, несмотря на все это, какая у них мягкость, отзывчивость, сколько ласки и снисходительности по отношению к немощным братиям, при суровой строгости к себе! Они не каждый день и помалу ели черствый хлеб, а для других: «Окажи любовь... бери сколько хочешь и чего хочешь». Не наелся на трапезе, ешь после... И — «сколько желаешь»... Не поставляли, значит, особой добродетели в морении других голодом, хотя бы и в целях подвижничества, и не осуждали, если человек не мог вынести тяжести монастырского искуса. Но всячески облегчали ему путь спасения. Лишь бы он не отчаивался и не падал совершенно.

«Проведя таким образом несколько дней, брат этот опять приходит и говорит мне:

— Прости меня, отче, я снова начал красть. Говорю ему:

— Зачем же? Разве келарь не дает тебе, чего ты хочешь?

— Да, прости меня, он дает мне, чего я желаю, но я стыжусь его.

— Что же, ты и меня стыдишься?
– Нет.

— Итак, когда хочешь, приходи и бери у меня, но не кради, — сказал ему, ибо у меня тогда была должность в больнице. И он приходил и брал, что хотел.

Но через несколько дней он опять начал красть и пришел со скорбью и сказал мне:

— Вот я опять краду.

– 196Я спросил его:

— Зачем, брат мой? Разве я не даго тебе, чего ты хочешь?

— Нет, даешь, — отвечал он.

— Что же, ты стыдишься брать у меня?
– Нет.

— Так зачем же ты крадешь?

— Прости меня, сам не знаю, зачем, но так просто краду. Тогда я сказал ему:

— Скажи мне, по крайней мере по правде, что ты делаешь с тем, что крадешь?

— Я отдаю это ослу, — отвечал он.

И действительно, оказалось, что этот брат крал куски хлеба, финики, смоквы, лук и вообще все, что он ни находил, и прятал это — одно под свою постель, другое на ином месте, и наконец не зная, куда это употребить, и видя, что оно портится, он выносил это вон и выбрасывал или отдавал бессловесным животным.