Чтение онлайн

Однако, что особо предосудительного в том, чтобы относиться к одной из сторон того или иного конфликта, ведь это далеко не всегда зависит от стороны, каждый из нас может просто быть втянутым в конфликт, сам того не желая? Почему же тогда всех тех, кто конфликтуют с евреями причисляют к двоечникам или к тем, от кого «воняет»? Вероятно, Новодворская и Войнович имели в виду нечто иное, не субъектов конфликта, а его подстрекателей. Да, в каждом конфликте есть свои подстрекатели, «свято место пусто не бывает», но роль их не такая уж первостепенная и определяющая, как кажется на первый взгляд, ибо вряд ли многого добились бы смутьяны, если бы у конфликта не было объективных причин. Поэтому вешать ответственность за еврейский вопрос на одних лишь подстрекателей-антисемитов так же несправедливо, как видеть причины революций в революционерах. Поэтому, оставив в покое подстрекателей, тем более что мы к ним никак не относимся, зададимся вопросом: имеются ли в действительности объективные противоречия интересов между людьми вообще? И здесь также вряд ли найдется много желающих нам возражать, если мы скажем: да, имеются, или, по крайней мере, они бывают, периодически возникают или могут возникнуть. Что же такое конфликт как таковой и какие составляющие его образуют? Чтобы в дальнейшем не было путаницы в терминах, нам необходимо их как-то выделить и определить.

Прежде всего, во всяком конфликте должны быть стороны, минимум две, между которыми имеются противоречия. Стороны эти называются (и мы их так будем называть) субъектами конфликта. Почему «субъектами»? Этому понятию мы тоже дадим разъяснение и определение.

Обычно мы используем слово «субъект» в двух разных значениях, которые не следует путать между собой:

Во-первых, «субъектом» называется логическое подлежащие, все то, о чем ведется речь, что является предметом обсуждения. Логический субъект всегда связан с логическим сказуемым – предикатом, т.е. всем тем, что приписывается субъекту. Например, в суждении «Еврейский вопрос – это конфликт» «еврейский вопрос» является субъектом, «конфликт» предикатом. Чтобы не допускать абсурда в суждениях, предикат всегда должен быть больше субъекта по объему понятия, как видно на вышеприведенном примере, ибо не всякий конфликт суть еврейский вопрос (конфликтов бывает много, еврейский вопрос один из них). Мы, вроде бы, сейчас говорим трюизмы, однако на практике сплошь и рядом сталкиваешься с суждениями, в которых предикат меньше субъекта, так, например, мне один раввин дал «определение» нацизма: «Нацизм – это когда уничтожают евреев», как будто нацизм есть одна из многих форм уничтожения евреев, а не наоборот, уничтожение евреев есть одно из проявлений нацизма. И действительно, разве нацисты кроме евреев больше никого не уничтожали? и вообще, разве, кроме как по отношению к евреям, не может быть в принципе никакого нацизма? – Так оно и понимается: только уничтожение евреев есть нацизм, и уж конечно, не может быть никакого «иудонацизма», наоборот, уничтожение гоев не только не нацизм, но исполнение священной талмудической заповеди: «Лучшего из гоев убей». Но чаще мы слышим такие суждения, где предикат равен субъекту, такие суждения называются тавтологией: «За что антисемиты не любят евреев? – спрашиваем мы, и нам отвечают: «За то, что они евреи», а когда пытаемся уточнить: «А чем же евреи так резко отличаются от не-евреев?» – нам говорят: «А ничем». – Вот и, что называется, «приплыли»: еврей и не-еврей по сути одно и то же, но не-еврей не любит еврея за то, что он еврей! Наверно и вам, уважаемые читатели, сей «перл еврейской мудрости» приходилось слышать не раз.

Впрочем, сама фраза «За то, что они евреи» не во всяком контексте выступает тавтологией, ибо не все, что внешне выглядит тавтологией по форме, является таковой и по содержанию. Так, например, можно задать вопрос: «За что наказываются преступники?» и ответить: «За то, что они преступники» – внешне как бы тавтология, но на самом деле нет, ибо мы знаем, чем преступники отличаются от не-преступников – совершением тех или иных преступлений, таким образом, в этом ответе за термином «преступники» читается: «За то, что эти люди совершили такие-то конкретные преступления». Также и из «тавтологии» «За то, что они евреи» можно найти выход, сказав, что людей, называемых евреями, не любят за то, что, будучи приверженцами еврейской человеконенавистнической парадигмы, т.е. иудаизма, они совершили и совершают против гоев ЗЛО, и как только они прекращают его совершать, отрекаются от своего «иудаизма», отношение «антисемитов» к ним меняется с враждебного на дружественное. Иудаизм есть определяющая сущность евреев – это понимают как все антисемиты (все, потому что «антисемит», отрицающий в евреях не семитизм, т.е. иудаизм, а нечто другое, есть не антисемит, а нечто другое по определению), так и ортодоксальные евреи. Так, например, раввины Деннис Прейгер и Джозеф Телушкин в своей книге «Почему евреи?» пишут: «Антисемиты всегда ненавидели евреев потому, что евреи – это евреи. Когда богатые евреи переходили в христианство, ненависть антисемитов-христиан затухала. То же происходило почти во всех других случаях, за исключением нацизма... Фундаментальная причина антисемитизма – это то, что сделало евреев евреями, а именно – иудаизм... Когда мы поймем, что корень антисемитизма – иудаизм, аспекты антисемитизма, кажущиеся иррациональными и необъяснимыми, станут совершенно ясны... Так как иудаизм – корень антисемитизма, то евреи, в отличие от жертв расовых и этнических предрассудков, могут во всех случаях проявления антисемитизма, за исключением нацизма, избежать преследований. С древности и до наших дней евреи, отказавшиеся от своей еврейской индивидуальности и принявшие религию и национальный образ окружающего большинства, больше не подвергались преследованиям» (разрядка моя С.Б.). Здесь как раз никакой тавтологии нет, так как четко разъясняется, что из себя представляет еврей, чем он отличается от не-еврея и из-за чего к нему такое негативное отношение окружающих. Но, правильно указав на еврейство, как на причину антисемитизма, наши раввины тут же переворачивают все с ног на голову. Оказывается, гои ненавидят евреев за то, что те отличаются от них не в худшую (преступную), а в лучшую сторону. Именно «добро», а не зло ненавидит гой в еврее. Читаем дальше рассуждения раввинов и поражаемся: «Круг идей, называемый этическим монотеизмом, всегда вызывал вражду по отношению к евреям с тех самых времен, когда они сделали его достоянием всего мира»; евреев, оказывается, ненавидят за то, что «они более образованы, ведут гораздо более трезвый образ жизни, у них выше уровень взаимопомощи и благотворительности, они совершают гораздо меньше преступлений, сопряженных с насилием, а их семьи значительно устойчивее, чем у окружающих». И в Эпилоге своей книги авторы еще раз недвусмысленно резюмируют: «...антисемиты стремятся уничтожить тех, кто представляется очевидным воплощением высокого призыва к добру – евреев». Тут естественно возникает вопрос: с чего это авторы взяли, что гои ненавидят евреев именно за эти выдающиеся добродетели? Не следовало бы в подтверждение сему привести хотя бы несколько соответствующих высказываний самих гоев? И, что самое интересное, высказывания антисемитов о евреях цитируются в этой книжке почти на каждом шагу, но среди них нет ни одного, где бы антисемиты сетовали на «этический монотеизм евреев» или их образованность и т.д. по «списку». Вот возьмем для примера, приведенное в этой книжке высказывание известного «антисемита» Жана-Батиста де Мирабо: «Все народы не просто презирают евреев – они их ненавидят. Они уверены, что ненависть к евреям столь же оправдана, сколь и презрение. Евреев ненавидят потому, что все знают, как сильно они ненавидят остальных». – Ну как? Может быть, в «ненависти к остальным» как раз и состоит суть «этического монотеизма»? – не знаю, может, для раввинов это и так, но для нас, гоев, всякая ненависть, какой бы «монотеистичной» она ни была, есть зло, поэтому, хотя бы уже исходя из цитируемых высказываний, нашим проницательным аналитикам следовало бы сделать более корректный вывод, а именно, что гои ненавидят то, что считают воплощением зла. Никаких же иных подтверждений якобы априори присущей гоям ненависти к евреям как носителям добра авторы так и не приводят, кроме того, из их утверждения уникальности антисемитизма как явления (ненависть такого типа обращена только на евреев и больше ни на кого) необходимо следует, что никто, кроме евреев, больше не является носителем «добра» в нашем мире, ибо тогда ненависть антисемитов была бы обращена и на других «праведников», но таковых, судя по логике раввинов, в мире гоев просто не существует. Таким образом, здесь мы имеем как бы две противоположные интерпретации ответа на вопрос «Почему евреи?»: 1) потому что евреи лучше всех остальных народов (Прейгер и Телушкин); 2) потому что евреи ненавидят всех остальных (Мирабо). Мы не будем пока принимать ни одну из этих интерпретаций, но заметим, что любая из них обладает своим определенным смыслом, в отличие от рассуждений филосемитов типа: «За то, что они евреи», где какая-либо отличительная еврейская особенность замалчивается и как бы выносится за скобки.

Во-вторых, «субъектом» в другом значении называют любое частное лицо или сообщество, оказывающее определенное воздействие на объект – все то, к чему люди могут проявлять какой-либо интерес. Именно в этом значении слово «субъект» употребляется, когда говорят о субъектах конфликта, субъектах права, субъектах преступления и т.п. Субъект преступления – тот, кто совершает преступление, субъект конфликта – тот, кто непосредственно конфликтует. В этом смысле понятие «субъекты еврейского вопроса» тождественно понятию «стороны конфликта в еврейском вопросе». Но у всякого конфликта помимо его субъектов (сторон) имеются еще и объекты конфликта – все то, из-за чего происходит конфликт, они же, как правило, являются и причинами конфликта.

Само слово «объект» означает предмет, т.е. все то, что так или иначе находится под воздействием субъекта или на что может быть направлено его внимание. Когда о предмете высказывается суждение, тогда в этом случае объект становится отчасти тождественен субъекту в первом значении, т.е. становится подлежащим суждения: «еврейский вопрос» в вышеприведенном примере есть объект нашего внимания, предмет обсуждения и субъект (подлежащее) данного суждения. Но и в этом смысле субъект-подлежащее и объект рассмотрения не одно и то же. Субъект-подлежащее, так же как и предикат-сказуемое, суть не сами предметы, а понятия о предметах – это отличие очень существенно, его всегда следует помнить. Это видно даже из самой этимологии слов: субъект субъективен (суть наше представление), объект объективен (т.е. существует независимо от наших представлений). Всякое же понятие выражает не что иное, как только то, что мы думаем (понимаем) о предмете. Мы здесь не будем рассматривать крайне субъективистские теории типа солипсизма, которые вообще отрицают существования объектов, опровергать их невозможно, ибо опровергнуть что-либо можно апелляцией к объективности или к очевидности, однако неопровержимость еще не означает истинность и доказанность. Неопровержимость означает всего лишь отсутствие достаточного основания для утверждения противоположного тезиса. Так, например, когда китайскому философу Чжуан-Цзы (IV век до н. э.) приснился сон, будто он бабочка, порхающая среди цветов, проснувшись, он предположил, может, он и вправду бабочка, которой снится, будто она китайский философ, и его ученики не нашли аргументов опровергнуть сие предположение учителя. У нас нет достаточного основания утверждать, что все, что мы видим, нам не снится или кажется, мы не можем со 100% уверенностью утверждать, что не живем в мире виртуальной реальности, в каком, например, жили герои фильма «Матрица» и многое, многое другое. В принципе, у любого, даже самого абсурдного высказывания, есть какой-то шанс оказаться истинным, так как, насколько бы глубоко мы ни изучали объективный мир, мы никогда не можем сказать, что знаем его полностью. Такие «неопознанные объекты» в философии называются вещами в себе. Вещь в себе, конечно, не подлежит никакому определению, а следовательно, не может быть понятием в суждениях. Мы же оставим для вещей в себе свою гипотетическую нишу, и будем изучать объективную реальность в тех границах, в каких она на сегодняшний день нашла отражение в нашем сознании, иными словами, мы будем оперировать не с объектами, не с вещами в себе, а с понятиями, т.е. нашими представлениями о вещах.

Нередко приходится слышать от людей, даже весьма образованных и авторитетных, довольно-таки типичные, но тем не менее совершенно абсурдные, сентенции, типа: «это явление настолько сложное, что ему невозможно дать полного или ясного определения». Эти люди забывают, что явлениям определения не дают, ибо все явления по сути своей сложные, и вряд ли представляется возможность когда-либо поставить точку (предел) в познании их природы. Поэтому, если ты ничего не можешь сказать по тому или иному вопросу, не имеешь своего мнения или хотя бы предположения о конкретном предмете, то лучше помолчи, или скажи честно: «Я не знаю, что это такое», но нет, гордыня всезнающего ума даже свое непонимание стремится зачислить себе в заслугу. Так, например, Шафаревич, хотя, конечно, поступает так далеко не только один он, в своей новой книге «Трехтысячелетняя загадка. История еврейства из перспективы современной России» «умывает руки» от труда определить, что такое еврейство, ссылаясь на якобы принципиальную неосуществимость сей задачи: «Хотя вопрос, сам по себе, не новый – об этом много писали, в том числе и еврейские авторы: что такое еврейство? – нация, религия или некий «дух еврейства»? Как оказалось, вопрос этот очень тонкий и я не собираюсь предложить на него свой ответ – лишь суммировать некоторые наблюдения, вытекающие из предшествующего исторического обзора». В отличие от Шафаревича, мы считаем сей вопрос не «тонким» и не «толстым», а просто некорректным, или, я бы сказал, умышленно поставленным в некорректной форме, чтобы уйти от необходимости отвечать на правильно поставленный вопрос: что я называю «еврейством»? Мало того, что шафаревичевский вопрос спрашивает не о содержании понятия «еврейства», а о некоем будто бы объективном явлении «еврейства», которое либо существует на самом деле, либо нет – кто знает? Если даже оно и объективное явление (вещь в себе), то явление чисто психическое, возникающее в тех же самых умах, которые и ставят вопрос «что такое еврейство?», и, кроме как в них, больше, по сути дела, сего явления нигде не наблюдается – уже получаем круг в определении. Но кроме того, сей некорректный объект определяется также и через неопределенные и неясные предикаты, такие как: «нация», «религия», «дух еврейства» и т.п., которые, как мы покажем ниже, также требуют четкого разъяснения. Но и сами предикаты представляют собой не явления, а понятия, отвлеченные категории, которые выводятся, абстрагируются из исследуемых явлений, а не наоборот. Нельзя существование втискивать в прокрустово ложе сущностей (понятий). Это все равно, что поставить такой вопрос: «Что такое Шафаревич? – хороший человек, плохой, молодой или старый, здоровый или больной, богатый или бедный»? Само собой разумеется, что каждый человек может быть и таким, и сяким, в чем-то хорошим, а в чем-то плохим, вчера быть здоровым, а сегодня больным или наоборот. Также и евреи (имеются в виду конкретные индивиды, называемые этим именем, включая и тех, кто называет себя таковыми по ошибке или по неведению), могут быть религиозными и не-религиозными, принадлежать определенной нации или считать себя космополитами, и уж конечно, обладать самыми разными характерами, а не только одним лишь «еврейским духом», или разве они не люди? Однако если уж мы употребляем такой термин, как «еврейский дух», здесь таки необходимо дать ему растолкование и указать, какие конкретно особенности отличают «еврейский дух» от «не-еврейского». Далее Шафаревич пишет о различных качествах еврейства: о его единстве при разбросанности, о его энергии и живучести и т.д. Но получается, что все эти предикаты остаются без субъекта, т.е. неизвестно, о каком именно предмете высказываются сии суждения, по сути дела здесь предмета суждения нет, ибо им выступает нечто неопределенное, что условно называется еврейством, кто его знает, что, может, какой-то вид живых существ, может, какие-то человеческие предрассудки, что обладают «живучестью», понимай, как хочешь (живучестью, например, обладает клоп, которого вполне в данном контексте можно причислить к еврейству, ибо никаких отличий понятия «еврейства» от клопа нам в определении так и не было дано), а может и вообще имеется в виду какой-то фантазм, ничего общего не имеющий с реальностью, ведь суждения можно образовывать не только о том, что существует, но также и о том, чего не существует.

А существует ли вообще нечто реальное, что можно было бы назвать еврейством? Выше мы уже писали, что еврейские качества – это миф. Мы и сейчас это не отрицаем, но реальностью в определенном смысле могут обладать и мифы. В одном своем интервью Ирине Салганик Исраэль Шамир заметил этой известной в Израиле журналистке: «Вы говорите про евреев, как будто бы имеется такая реальность, но евреи это идея, а не реальность». – Правильно, идея, но а чем становится идея, когда она овладевает массами, не материальной ли силой, не реальностью ли? Нет, еврейство, конечно, реальность, но реальность не субстанциональная и не качественная, а психологическая (это, скорее всего, и имел в виду Шамир), реальность, которую вообще лучше всего охарактеризовать таким термином из постмодернистской философии, как «симулякр» – фикция, пустая условная форма, под которой нет никакого материального обеспечения, однако еврейство, как и банкнота в 100 шекелей, пока оно не девальвировано, будет иметь хождение и свою стоимость, эту стоимость, как еврейства, так и ему подобных симулякров, нам и необходимо определить.

Итак, мы считаем еврейский вопрос в самой высшей степени объективной реальностью (если мы, конечно не спящие бабочки), но высказываться о нем будем в форме понятия, а всякое понятие, как мы уже говорили, есть обобщение – такова специфика человеческого мышления (понятие есть результат умственного процесса – абстрагирования или обобщения, т.е. понятие есть форма познания: мы наблюдаем в объектах общие похожие с виду признаки и выделяем их в понятия, а понятия классифицируем, в объективном же мире нет никаких обобщений, объективно существует все лишь единичное и конкретное). По степени обобщения понятия подразделяются на классы. Так понятие «конфликт» является более высшим обобщающим классом по отношению к понятию «еврейский вопрос». Наивысшими классами в иерархии обобщения в философии считаются категории. Среди философов разных школ нет единого мнения относительно того, какие понятия следует относить к классу категорий. Так, Аристотель выделил десять основных категорий: сущность (субстанция), количество, качество, отношение, место, время, положение, состояние, действие, страдание. Некоторые современные философы считают, что все, о чем мы можем мыслить, есть или вещь (субстанция), или свойство (атрибут), или отношение. Но можно, если надо, все категории свести к одной: наше представление – выше нее, по крайней мере нашему человеческому рассудку, подняться уже некуда. Однако чтобы ясно понимать, о чем идет речь, нужно всякое понятие классифицировать либо по аристотелевским категориям, либо по иным, не суть важно, важно не причислить понятие к неправильной категории. Так, например, мы уже сказали, что еврейский вопрос есть конфликт, а к какой категории следует отнести конфликт? Конечно, он не может быть ни вещью и ни свойством, а только отношением, отношением, которое можно еще конкретизировать такой подкатегорией как отношение неравенства, дискриминации и несправедливости. Или я не прав? Конечно, бывают конфликты несправедливых с праведниками, преступников с законом и т.п., но мы пока ведь не определяем, кто здесь из сторон «преступник», а кто «закон», для того чтобы вынести сей вердикт мы и начинаем расследование. Пока мы только определяем, что конфликт есть отношение, и это отношение не может быть отношением справедливости, а уже несправедливость может порождать различные явления, относящиеся к категории действия, как то: погром, геноцид, Нюрнбергский процесс, холодную войну, диффамацию, террор или же мирный конструктивный диалог сторон. Из этого разделения категорий сразу видно, что есть причина, а что следствие, и здесь важно заметить, что не террор, к примеру, причина конфликта, а наоборот, террор – один из путей разрешения конфликта.

Здесь, возможно, опять кто-то скажет: «Ну это же элементарно, Ватсон» – конечно, элементарно, но не для всех. Современный политический дискурс старается всячески стушевать наличие сторон и их отношений, например, часто приходится слышать такое вот странное выражение «Война с террором» или «борьба с палестинским террором в Израиле», как будто террор не метод борьбы, а некий субъект конфликта. Это все равно, что сказать: «война с бомбежкой» или «борьба с автоматом Калашникова» – кто борется, с кем и почему при этом никого не интересует. Ничтоже сумняшеся, понятие «террор» переводят из категории действия в категорию субстанции, прямо-таки сюрреализм какой-то. Помню когда-то в советских газетах печатали карикатуры – уродливое чудовище с сосулькой на носу и подпись: «холодная война», но карикатура есть аллегория, а здесь люди весь этот бред принимают за чистую монету. Многие мирные обыватели в Израиле, с кем мне приходилось разговаривать, искренне не верят, что у «террористов» могут быть какие-либо юридические, политические требования или какие-либо иные желания, кроме как убивать евреев, просто так, из «любви к искусству». Так вроде бы безобидным дискурсом одним выстрелом убили сразу двух «зайцев»: и субъект конфликта, и его объект. А теперь посмотрите, как будет выглядеть картина, если ее выразить другими, более правильными понятиями: «Война богатых капиталистических стран против угнетаемых народов, отстаивающих свои права методом террора», или: «Борьба евреев с палестинским народом, защищающим свое право на жизнь партизанскими методами». Конечно, была бы в палестинских руках сильная армия, оснащенная современным вооружением, плюс поддержка других стран, то «террором» пришлось бы заниматься не палестинцам, а евреям, но это уже детали, о которых речь пойдет ниже.

Таким образом, составляющие еврейского вопроса можно представить следующей схемой:

Здесь наглядно видно, как наш вопрос делится на два раздела, которые должны стать отдельными предметами нашего исследования, ибо нам необходимо выяснить, кого из конкретных людей можно отнести к той или иной конфликтующей стороне (субъекты конфликта) и в чем суть их противоречий (объекты конфликта). Эти вопросы также весьма не просты, особенно, что касается обоюдных претензий (объектов), поэтому сперва рассмотрим то, что попроще: кто субъекты этих претензий, иными словами, кто такие евреи и кто такие гои.

Прежде всего, мы должны особо подчеркнуть, что все наши термины обозначают исключительно абстрактные понятия, но никак не конкретных живых людей из плоти и крови. Однако они фиксируют отдельные качества, характеристики, особенности людей, отнюдь не взятые нами «с потолка» или из тех или иных фантастических романов, но, как наблюдается нами, актуально проявляющиеся в конкретных людях и вещах. Так, например, когда мы говорим «еврей», мы не подразумеваем конкретного человека, взятого как некая субстанция (материальность), и даже не атрибут, присущий человеческой субстанции, со своими определенными неотъемлемыми качествами (как чернота кожи у негров), или даже «антикачествами» (врожденными дефектами), мы подразумеваем самого обычного человека, но такого, который в силу тех или иных обстоятельств обладает особым социальным статусом еврея, никак не обусловленным его собственными личными особенностями. Он мог наследовать сей статус от родителей, приобрести, пройдя гиюр, купить за взятку, воспользоваться ошибкой паспортистки и т.п. Однако и это еще не делает его евреем, иначе любого гоя можно было бы считать евреем, если без его ведома тот или иной чиновник припишет ему еврейскую национальность (а ведь, в принципе, в «пятой графе» можно и слово «верблюд» написать, докажи потом, что не так), мы же считаем евреем только того, кто имеет статус еврея, дорожит им и использует его) т.е., как я уже писал в прошлой своей работе «Еврейский вопрос»: «Еврей есть тот, кто называет себя евреем и для кого вопрос «Кто есть еврей?» имеет жизненно важное значение»). В этом смысле еврей являет собой определенные качества (или «антикачества») еврейской ментальности, ведет свой образ жизни в соответствии с еврейскими устоями (еврейской парадигмой), что ставит его в конфликт с нееврейским миром и делает субъектом еврейского вопроса. Но и такие качества, как еврейская ментальность, еврейская парадигма, в свою очередь, также являются абстрактными понятиями, но всякое абстрактное в конечном итоге определяется конкретным, ибо ни одно понятие не имеет смысла, если его содержание не может быть продемонстрировано на наглядном примере. Поэтому, дабы не показалось, что наши термины просто набор высосанных из пальца условностей, чем, по нашему мнению, грешат многие доктрины, особенно, религиозные, и особенно, религиозные относительно еврейства, и особенно, у евреев, почти не способных объективно смотреть на самих себя, мы постараемся их обосновать и показать, из каких конкретных фактов и наблюдаемых феноменов выводится нами то или иное абстрактное обобщение. Наши определения, если и отличаются от традиционных, то отнюдь не ради экзотики и эксцентричности, но именно потому, что должны быть релевантны проблемам, имеющим место в действительности. Так, например, для нас не релевантно традиционное определение нации по пяти признакам: общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры, ибо ни один чиновник, особенно в Израиле, не заполнит вам «пятую графу», исходя из сих теоретических принципов, так как для него принадлежность нации есть прежде всего обладание определенным правовым статусом, определяющим общественное положение, карьеру и судьбу того или иного субъекта. Таким образом, существенным атрибутом понятия «нация» является право, какое именно, мы уточним ниже.