Чтение онлайн

Издревле для человека почиталось предосудительным следо­вать этой двухаспектности поведения животных.

Все исторически устойчивые в преемственности поколений общества (и соответственно — их культуры) издревле, ещё со времён каменного века, требовали от своих членов быть выше этой двухаспектности животного поведения:

· С одной стороны — они требовали, чтобы в поведении их полноправных членов выражалась осмысленная воля, ориентированная на достижение той или иной пользы для общества; воля, способная к самопожертвованию в каких-то чрезвычайных обстоятельствах.

· И с другой стороны — чтобы при этом люди принимали на себя нравственно-эти­чес­кий долг оказания разносторонней поддержки как выжившим героям (если те утрачивали здоровье и трудоспособность), так и близким погибших, оставшимся без попечения.[301]

Проявление именно этих качеств представляет собой — честь[302].

В историческом прошлом:

Отказ от требования быть выше свойственной животным двухаспектности поведения и сопутствующего емунравственно-этического долга всех членов обществастановился первым открытым выражением уже свершившегося нравственного разложения общества, которое влекло за собой социальную катастрофу, наступавшую в течение жизни одного — четырёх поколений, если общество не отказывалось от такого рода нравственно-этической животно-демонической распущенности.

В этой связи при­ведём картину В.Г. Пе­ро­ва «Чаепитие в Мытищах, близ Москвы», написанную им в1862 г. — спустя 7 лет после завершения второй миро­вой войныXIXвека, обы­чно называ­емой «крымской» — вопреки её характеру и географии боевых действий. Картина явно не клеветническая (иначе 1905 и1917 г. были бы невозможны), хотя можно допустить, что такого рода нравственность и выражающая её этика, характерные для жизни России тех лет, в сюжете картины доведены до степени выражения, близкой к предельной.

Но та же порочная нравственность, реализу­ется и в наши дни в других жизненных сюжетах — как в личностных вза­­имоотно­ше­ниях, так и в отношении государствен­ных ин­сти­ту­тов (вклю­­­чая и слу­жбы соцобеспечения) к героям, потерявшим здо­ровье и в большей или ме­нь­­шей мере трудоспособность именно вслед­ствие того, что они жертвовали собой…

Соответственно этой объективной за­коно­мер­ности соци­о­ло­гии (извращённостью нравственности, влекущей катастрофу общества), неоднократно про­являвшей­ся в исто­рии, в1969 г., уже после написания романа «Час быка», И.А. Еф­ре­мов писал своему другу американскому палеон­то­логу Эверету Олсону:

«Мы можем видеть, что с древних времён нрав­­ственность и честь (в русском понимании этих слов[303]) много существеннее, чем шпаги, стрелы и слоны, танки и пикирующие бомбардировщики. Все разрушения империй, государств и других политических организаций происходят через утерю нравственности. Это является единственной причиной катастроф во всей истории, и поэтому, исследуя причины почти всех катаклизмов, мы можем сказать, что разрушение носит характер саморазрушения.

Когда для всех людей честная и напряжённая работа станет непривычной, какое будущее может ожидать человечество? Кто сможет кормить, одевать, исцелять и перевозить людей? Бесчестные, каковыми они являются в настоящее время, как они смогут проводить научные и медицинские исследования? Поколения, привыкшие к честному образу жизни, должны вымереть в течение последующих 20 лет, а затем произойдёт величайшая катастрофа в истории в виде широко распространяемой технической монокультуры, основы которой сейчас упорно внедряются во всех странах…» (Приводится по тексту книги: А. Константинов, «Светозарный мост», изд. 2, по публикации на сайте:

http://noogen.2084.ru/Efremov.htm; см. также: Ефремов Иван Антонович. Переписка с учёными. Неизданные работы. РАН, серия «Научное наследство». Т. 22. — М.: Наука, 1994).

Последний абзац в приведённой цитате из письма И.А. Еф­ре­мова Э. Олсону представляет собой характеристику глобальной политики, направленной на развращение подрастающих поколений, которая проводилась и в то время, и продолжает проводиться ныне во всех так называемых «развитых странах», включая СССР и постсоветскую РФ.

Это особенно заметно в России, где изрядная доля населения помнит искусство (и прежде всего кинематограф) советской эпохи, во многом работавшее на пропаганду идеалов строительства социализма и коммунизма и воспитание соответствующих нравственности и этики. Поэтому многие наши соотечественники сейчас способны сопоставить художественные произведения тех лет с «художествами» постсоветской эпохи.

· Если для советской эпохи был характерен широкий спектр идей (как масштаба личностного, так и общенародного и общечеловеческого), выраженных в сюжетах фильмов и иных произведений искусства,

· то в постсоветскую эпоху идей — всего две: одна — «доказать свою крутизну!», вторая — «урвать деньги!».

Поскольку обе идейки, публике быстро наскучивают(главным образом потому, что рецепты того и другого, представляемые в фильмах, не могут быть реализованы в судьбах подавляющего большинства людей в силу неадекватности предлагаемых рецептов жизни как таковой, т.е. — возможностям людей), то коммерционализация такого вздорного «искусства» оставляет единственное средство привлечь к его произведениям внимание зрителя:выпустить на экран «вечные ценности» — половые инстинкты, удовлетворение которых в естественной и противоестественной форме (вклю­­чая и сопереживание экранным героям вплоть до впадения в оргазм) позволяет получить га­рантированное удовлетворениеопределённогоконтингента зрителей и обеспечить кассовые сборы.

К этим двум «идейкам» и «вечным ценностям» добавляется ещё третья идея: получение физиологических удовольствий в разного рода пороках. Она подаётся если и не как вершина смысла жизни (на что притязают устроители «гей-пара­дов»), то как нормальная составляющая жизни общества: смысл жи­з­ни — непрестанно получать удовольствие: выпивка и наркотики — в меру это хорошо; секс — любой по достижении определённого возрастного рубежа, но без тяжких телесных повреждений, — это хорошо; азартные игры и легализованные жестокие зрелища (начиная от бокса) как способ «пощекотать нервы» и выработать адреналин — для тех, кому не хватает футбольно-хоккейных страстей (получаемых большинством с доставкой на дом по телевизору). Дескать всё это характерно для «человеческой природы»[304], и цивилизация должна дать легальные пути для реализации этих «естественных» потребностей, чтобы минимизировать неизбежный ущерб и удерживать их проявления в пределах, допустимых для жизни общества.

Но эта третья идея — напрочь противоречит нормам реликтовых культур и древних цивилизаций, которые требовали от полноправных членов общества отличаться в своём поведении от животных и не быть распущенными и распутными, хотяв то же самое время распутство допускалось рабовладельческими культурами в пределах сообщества рабов, которых за людей не считали — «говорящие орудия», «человекообразные скоты в услужении человека».

Если делать обобщения, то в толпо-«элитарных» культурах всевозможное распутство признавалось допустимым для простонародной толпы при условии, что оно не затрагивает спокойствие и интересы «элиты» и её хозяев. В пределах же сам'oй «элиты» распутство всегда порицалось, но поскольку оно возникало, то не должно было носить вызывающего и публичного характера, подрывающего культовый миф любого толпо-«элитаризма» о благородстве «элиты», её достоинстве и чести — как о характеристических свойствах «элиты» в целом. Иными словами «элиты» везде в большей или меньшей мере заражены ханжеством: всевозможный разврат в их среде неизбежен (в силу статистического преобладания нечеловечных типов строя психики), но его проявления не должны носить публично-вызывающего характера, а тем более — не могут быть культовым явлением (т.е. поощряемым культурой и государственной властью).