Чтение онлайн

Именно в таком состоянии увидели курсанты преподавателя боевых искусств на заднем дворе школы. Образ женщины, которую Пешкодралов уважал, которая сводила его с ума, лишил парня всякой способности разговаривать.

Не то чтобы Леха слишком скромным был или раньше дела не имел с противоположным полом. Очень даже имел. Одна только Нюрка чего стоит. Кобылица, а не девка. Но здесь было совсем другое. Лейтенант Костоломова – женщина с большой буквы, чувственная, пылкая, затронувшая Леху за живое. С ней нельзя было так же, как с другими, вести себя. К тому же и опасно это. Костоломова – женщина в силе, коли что не понравится, туго придется обидчику.

Ребята подтолкнули Леху вперед, а сами тихонько смылись, так что парень и не заметил, как остался один. Из сложившейся ситуации было два выхода: заговорить или позорно бежать. Вторая идея соблазняла больше, но Леха знал, что вернуться в общагу он тогда не сможет. Парни ему этого не простят.

Курсант сделал несколько нерешительных шагов и остановился в метре от предмета своего обожания. Откашлялся. Не помогло.

Он повторил попытку.

– О, случайный прохожий, проходи с миром и не мешай пребывать мне в состоянии вечного блаженства. Иначе у тебя начнется внезапное выпадение зубов. Я это обеспечу, – умиротворенно, нараспев, произнесла Костоломова и вновь замолчала.

Леха опасливо потер челюсть. Лишаться зубов не хотелось. Они у него были еще крепкие. А зубы – это такая вещь, которую в магазине не купишь. То ли дело парик. Может быть, вернуться и предложить ребятам быстренько сбегать на рынок? Правда, деньги у них две недели назад кончились, а стипендия еще не скоро. Выходит, начинать копить на вставную челюсть?

«Настоящий милиционер должен быть готов на любую жертву ради правого дела. Даже если он не прав», – вспомнились мудрые слова Мочилова. Этот человек не пожалел бы какие-то там зубы для торжества справедливости. А он, Леха, что, хуже?

Чтобы никому не показалось, что он боится или, того хуже, заботится о собственной шкуре, Пешкодралов вытянул вперед лицо, подставляя под удар любимой женщине, от которой и смерть принять не страшно.

– Я, я... это... извиняюсь, – промямлил он.

Костоломова, не открывая глаз, плавно повела рукой в сторону Лехи, и неожиданный точный удар в челюсть свалил его с ног. Лежа лицом вверх, парень заметил, как дневное небо покрылось частыми звездами нестандартного фиолетового цвета. Одна звезда упала. Леха загадал остаться в живых.

Когда звездное крошево рассеялось вдали, Пешкодралов проморгался и попробовал осторожно подняться.

– Это было только предупреждение, мой дорогой.

«Если женщина тебе говорит „мой дорогой“, это может что-то значить», – вспомнилось еще одно мудрое изречение, но уже не Мочилова, а деревенского проныры и алкоголика Егорыча.

Леха воспрянул духом. И ничего, что Костоломова заставила его сейчас валяться в глубоком нокауте. Бьет – значит, любит.

Осторожно курсант поднялся на колени и отполз на безопасное расстояние.

Метрах в трех он решился подняться на ноги и обдумать дальнейший план действий. Леха рассуждал, опираясь на небольшой свой опыт, приобретенный по большей части своей в Дрыщевке. Он вспомнил, что, если корова какая начинала беситься, деревенские мужики и бабы на рога старались ей не нарываться, а укрощали непокорное животное сзади, подойдя к нему с тыла. Этот приемчик мог прокатить и с лейтенантом.

Обойдя медитирующую женщину кругом, Пешкодралов на всякий случай пригнулся и вновь попробовал заговорить.

– Все дело в том...

Леха и не предполагал, что такой удар может существовать в природе. Костоломова, оставаясь в состоянии зависа на тумбах, резко наклонила корпус вперед, оказавшись головой вниз, и нанесла удар из-под ног. Поскольку тумбы не доходили до высоты человеческого роста, то удар пришелся несколько ниже челюсти. Пешкодралов согнулся пополам, ухватившись руками за поруганное достоинство, и тихо взвыл.

Вновь пришлось отступать. Теперь уже курсант отошел на совершенно безопасное расстояние – десять метров до объекта внимания. Здесь-то женщина его не достанет. Только кричать придется погромче.

– Я еще раз прошу прощения... – начал парень и осекся на полуслове.

Круглый сюрикен, оружие непобедимых японских ниндзя, с головокружительной скоростью летел в его сторону, с перспективой воткнуться прямо в пешкодраловскую челюсть. Тонкий свист, как от пули, сопровождал полет. Как Леха успел увернуться, он и сам не понял. Все произошло в мгновение ока. Парень мешком плюхнулся на землю, прикрыв на всякий случай голову руками.

Нос уткнулся прямо в заросли репейника, раскинувшего широкие свои листья на полметра.

Леха осторожно приподнял голову и огляделся. Снаряды вокруг не рвались, самолеты не летали, танки не подминали невинные ромашки под тяжелыми гусеницами. Значит, все спокойно. Он встал. И что дальше? Совершенно ясно, что любая попытка отвлечь Костоломову от ее занятия кончится неудачей. Хорошо если досадной, а вдруг неисправимой? Леху передернуло.

Он представил, как его бездыханное тело привозят в родную деревню.

Бабы орут что есть мочи, соревнуясь между собой в силе голосовых связок.

Мужики серьезно молчат, не поддаваясь общей бабской панике. Но и они спокойно не могут стоять. Каждые пять минут то один, то другой тихо смывается, чтобы за углом помянуть вновь преставившегося стопочкой-другой.

Его, такого молодого и красивого, даже после смерти вносят в родной двор, где каждый закуток знаком Пешкодралову, ставят на табуреты, и неистовый вой, громче которого, казалось бы, ничего нет, усиливается раза в два. Мужики все чаще отлучаются покурить. Мамка в черном платке потихоньку оседает у кого-то на руках. С нею рядом Нюрка. Черт, до чего ж жалко их. И себя тоже.

Леха смахнул набежавшую слезу и проморгался. Как же быть? Представить себя мертвым очень даже приятно: ты находишься в центре внимания, все жалеют тебя. А более других сам себя жалеешь. Но это только в мечтах. На самом же деле Леха пока не планировал уход на тот свет.

Чего он там забыл?

Нужно было основательно продумать план дальнейших действий. Пешкодралов сел прямо на траву, как дома, когда его очередь была пасти коров, и напряг извилины. Однако извилины, с самого рождения своего не привыкшие напрягаться, и сегодня, в двадцать лет, делать это категорически отказывались.