Чтение онлайн

Воспоминания сменялись одно другим, давя на сердце, которое казалось, разрывалось на части от страха за жизнь человека, по другую сторону двери операционной.

— Молю тебя, — срывалось с губ тихое обращение, — прошу спаси его и сохрани. Молю от всей своей эгоистичной души.

Я вздрогнула всем телом от осторожного касания тёплых рук к моим ладоням, но подняв глаза не сразу смогла понять, кто сидел передо мной на присядках. Молодой мужчина поставил возле меня стаканчик с кофе, вытащил из упаковки влажное полотенце и взяв в руки мою ладонь, начал медленно протирать от крови один палец за другим. Его движения были плавными и осторожными, но в то же время чётко выверенными.

— Егор, — я выдавила из себя улыбку, — зачем ты…

— Знал, что не захочешь отходить от операционной, — тихо ответил он, не поднимая глаз, — нужно привести тебя в порядок.

К горлу подкатил горький ком, а глаза застлала солёная дымка.

— Прости, — прошептала я, дрожащими губами, — прости меня, это всё я…

— Тише, — мужчина подался вперёд, и нежно коснулся лбом моего лба, — я давно простил.

— Но ты должен злиться…

— Я злился, — Егор нежно смахнул с моей щеки слезинку, — пока не узнал, что этот ублюдок похитил тебя. Злость сменилась страхом.

Он замолчал, зажмурив глаза, будто мальчик, который увидел нечто невообразимо страшное. В тот момент он казался таким уязвимым, будто его самого можно было в любую секунду сломать по щелчку пальца.

— Знаешь, я не помню, когда в последний раз так боялся за кого-то. Разве что, в детстве, когда ещё жил в приюте.

От удивления я уставилась на него во все глаза.

— Ты этого не знала, — он нежно улыбнулся, — выходит, ты не такой уж и хороший журналист. Меня усыновила семья Маровых в возрасте восьми лет, это тщательно скрывалось. Я рос единственным ребёнком и постепенно забыл, какого это, когда сердце болит о ком-то ещё, кроме себя.

Егор отстранился и продолжил протирать мои руки от ржавых разводов.

— Да и, быть может, я просто не любил до этого никого так сильно, — он вложил в мои ладони стаканчик кофе.

Я молчала, совершенно сбитая с толку: мужчина, который с первых дней казался холодным и неприступным смотрел мне в глаза в ожидании на признание, которое лилось из глубины его сердца.

— Знаю, что сейчас неподходящий момент и ни к чему тебя не обязываю.

— Я тоже тебя…

Договорить мне не дала женщина, вышедшая из операционной.

— Вы родственники Ветрова Даниила?

Лицо женщины было непроницаемым, совершенно невозможно было определить, какие эмоции она испытывала.

— Всё верно, — отозвался Егор.

— Примите мои соболезнования.

Даниил

Хрупкую тишину девичей комнаты мерно нарушало еле слышное тикание прикроватных часов и этот звук дрожал на окраине моего сознания, удерживая в состоянии бодрствования. Я не мог заставить себя расслабиться и уснуть, пока Амина лежала на своей кровати и вздрагивала во сне. На её ресницах плясали лёгкие огоньки света прикроватной лампы, а между бровями то и дело пролегала тревожная морщинка. Её грудь быстро поднималась и опускалась от сбивчивого дыхания, будто в своём сновидении она отчаянно пыталась спастись от кого-то бегством.

— Что же тебе снится, Вьюнок? — прошептал я и опустился в кресло рядом с кроватью.

До сих пор в голове не укладывалось, как я мог забыть её. Забыть то, кем она являлась для меня, на сколько была для меня дорога. От этих мыслей затянувшаяся рана от пули в спине заныла, вынудив невольно сжать тонкую ткань свитера.

— Призрак прошлого, — раздался у меня за спиной знакомый голос, который вызвал у меня приступ тошноты.

— Серафим, — выплюнул я, не оборачиваясь, — сукин ты сын.

— Как понимаю, — дворецкий бесшумно пересёк комнату и склонился над Аминой, с намерением поправить одеяло, но я отдёрнул его за руку, — ты всё вспомнил.

— Не всё, — я встал между ним и кроватью, — но этого достаточно, чтобы ненавидеть тебя, скотину.

Мышцы его лица едва заметно дрогнули.

— Ты выбрал неудачное время, для выяснения отношений.

— Скажи спасибо, что я тебе прямо на месте морду не начистил, — прошипел я. — Причина её состояния, — кулаки рефлекторно сжались от злости, — причина того, что мы все заперты здесь… Всё из-за тебя!

Глаза дворецкого застлала чёрная дымка, расползаясь по скулам тёмными трещинами, а черты лица устрашающе вытянулись. Резким движением он схватил меня за грудки дёрнув на себя.

— Я не отрицаю своей причастности к тому, что её разум помутился, но не делай меня козлом отпущения, — Серафим оттолкнул меня, вынудив осесть в кресло, — в это безумие все внесли свою лепту.

— Но она…

— Ммм, — послышался сдавленный стон, заставивший нас повернуться к спящей девушке.

— Серафим? Что ты здесь… — Амина попыталась привстать, но тут же замерла и поморщилась, будто почувствовала резкую боль, а я ощутил безумное облегчение.

Она не вспомнила дворецкого. Точнее то, кем он был. Оно и к лучшему, мне бы очень хотелось, чтобы тайна его личности сохранялась как можно дольше. И, чёрт возьми, если бы я мог, я убил бы его собственными руками, размазал по полу, не оставив и мокрого места. Но нет же, даже после смерти эта тварь превратилась в нечто, что нельзя уничтожить. Чёртов таракан.

— Тебе лучше полежать, — я склонился над ней, поправляя подушку, — ты потеряла сознание. А тебе, — я обернулся к дворецкому, сверля его глазами, — лучше оставить её в покое, пока я лично не выставил тебя за дверь.

— Даня, — то, как она позвала меня по имени, нежность в её голосе, граничащая со слабостью, отозвалась в моём сердце острой болью, — не стоит так с ним, он же не сделал ничего плохого. — Да, конечно не сделал, только во всём этом дерьме мы оказались по его вине.

— Как ты отдохнула? — отозвался дворецкий, полностью игнорируя моё присутствие. — Выглядишь бледной. Что-то произошло?

Нет, нет, нет! Не вороши чёртовы угли её памяти, ещё не время! Я должен сохранить её блаженное неведение как можно дольше!

— Пошёл вон.

— Тебе следует быть осторожнее, — тон его голоса…до отвращения сладок, что вызывал приступ тошноты. Чёртова нечисть. Хотя, если вспомнить, он и при жизни был таким…раздражающе располагающим к себе. Его любили практически все. Сволочь. Сволочь, погубившая нас всех.

— Я пытаюсь хоть что-то понять, Серафим! — её голос дрогнул, будто натянутая до максимума струна. — Находиться здесь невыносимо! Я не хочу, чтобы ещё кто-то… — она осеклась и покосилась на меня, — погиб.