Чтение онлайн

И Колыванов мне поведал, что сначала у него на сейфе был новейший кодовый замок «Эврика», запатентованный американцами только в 1862 году, а у нас он появился примерно лет пятнадцать назад, и мой работодатель приобрёл его одним из первых в Москве. Но, поскольку стали пропадать деньги, он, небольшой любитель новинок, со временем окончательно разочаровался в кодовом замке и сделал замок с ключом. Замок тоже американский, а ключ такой сложный, с большим количеством бородок: и отмычку не подберёшь, и слепок не сделаешь. И носит он этот ключ всегда на шее на шнурке.

А вот это была очень интересная информация! Ещё я выяснила, что, после того, как появился новый замок, украли деньги только один раз, уже при мне. На вопрос, снимает ли Колыванов когда-либо с шеи ключ, был ответ, что только в постели и в парной. Несмотря на то, что в доме у Колывановых было несколько ванных комнат, хозяин для себя оборудовал парную на первом этаже в конце левого крыла здания за всеми подсобными помещениями. Да, призадумалась я, получив такую информацию, основательно. И последнее о чём я спросила в тот раз: какой код был на первом замке? «Дата рождения моей первой жены», – был ответ. «И хоть все в семье знали эту дату, мне кажется, Антонине было бы трудней всего вычислить такой код». Да, уж, вот такой бином Ньютона получился, как любила приговаривать фрау Кхиндель.

Ночью я решила всё-таки поймать привидение, хотя была уверена, что это никакое не привидение, а хозяйская дочь. Вот, внизу опять какой-то шорох, я осторожно выскальзываю за дверь. Свечу не беру, хотя мне очень не по себе. Я где-то прочитала, что настоящая женщина должна бояться темноты, мышей, привидений и мужчин. Мышей я боюсь до жути, мужчин точно нет, привидений до недавнего времени не встречала, но, оказывается, боюсь (пытаюсь внушить себе, что самую чуточку) и ещё открытие: темноту я боюсь тоже. И тут я увидела привидение. Он было неправильное, потому что черное, а не белое, и достаточно крупное, а в руке у него мерцал огонек.

«Это человек со свечой в руке», – уговаривала я себя. «Приведений не бывает, а тем более чёрных». И, когда оно приблизилось, я, стараясь, чтобы голос мой не дрожал (получилось так себе) спросила:

– Что вы здесь делаете?

И приведение спокойно (в отличие от меня) ответило:

– Я здесь живу. А ты кто?

– Я учительница, учу детей рисованию, – господи, теперь отчитывайся перед каждым привидением!

– Чему учишь, рисованию?! – и привидение засмеялось совсем по-человечески, – этому их учить без надобности, они это уже умеют, все стены в детской изрисовали, только недавно обои новые в очередной раз поклеили. Ну ладно, это очередная причуда моего брата. Хочет, чтобы внуки образованными были, как у дворян, музыка, рисование, языки разные, танцы…

– Ой, – обрадовалась я, – вы Клавдия Прохоровна, сестра хозяина?

– Точно, припозднилась я в дороге, только что приехала, – добродушно ответило приведение, теперь уже бывшее. – А звать-то тебя как?

– Матильда.

Женщина неодобрительно качает головой:

– Не христианское имя?

– Нет, – успокаиваю я, – христианское, только католическое, я полька.

– Ладно, хорошо, что христианское, – миролюбиво кивает Клавдия Прохоровна. – Господь един.

Я, пользуясь её добродушием, спрашиваю, знает ли она про голубое свечение и что портрет из рамы выходит. Тут моя собеседница становится серьёзной и какой-то грустной:

– Не верь, девонька, ни в какие приведения. Мертвые в земле. А это Тонька чудит, её дружки, студенты-химики какой-то дрянью свечки мажут, и получается голубой свет. А портрет она темным покрывалом накрывает, в комнате темно и кажется, что портрета нет, а потом она его снова открывает.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Ох, девонька, кабы все люди понимали, что они делают и зачем…

– А вы вообще верите, что призрак умершего человека может по дому ходить?

Тут моя собеседница становится совсем мрачной и говорит:

– Я верю в то, что меня на том свете черти дожидаются, много чертей.

И трижды перекрестилась: «Ох, грехи наши тяжкие…» И потом спросила:

– А ты из этих что ли, из тех, которые ерунды всякой начитаются, а потом хлебом их не корми, привидений всяких подавай?

– Нет, – отвечаю я, – просто тяжело как-то и непонятно всё.

– Эх, девонька, ты даже представить себе не можешь, как тяжело может быть человеку. Жизнь она такая. Ладно, иди спать, больше по дому не шастай, а то от Тоньки, племянницы моей дорогой, чего угодно ожидать можно. Убить не убьёт, а напугать сильно может, чёрт их подери, этих революционеров.

И Клавдия Прохоровна пошла по коридору в свою комнату. С появлением нового персонажа ясности в этой истории не прибавилось, но мне хозяйская сестра понравилась. Простая, рассудительная, хотя кто их тут разберёт, что у каждого на уме.

Следующий день был у меня выходным. И я с утра воспользовалась случаем встретиться с Александрой и обсудить своё сыскное дело. В кофейном доме Шиншеевых мы с удовольствием нарушали обет не есть сладкого в количестве больше одного пирожного и обсуждали сложившуюся ситуацию с моим зашедшим в тупик расследованием. Я рассказала о приезде сестры хозяина, и мы решали, можно ли её убрать из списка подозреваемых (пока там находились все члены семьи плюс слуги). Во время последней кражи её дома не было, и вообще она часто уезжает. Александра считала, что исключать пока нельзя никого. Хотя я думала иначе. Клавдия Прохоровна одинока, живёт на всём готовом у брата в доме, очень набожная. В момент последней кражи в доме её не было, скорей всего, вор кто-то другой.

В этот ранний час кофейный дом бывает почти пуст. И в то утро посетителей было очень мало. Столики, расположенные по периметру зала, отделяются друг от друга бамбуковыми перегородками в восточном стиле, так что посетители не видят друг друга, но слышать ближайших соседей можно. В центре зала несколько не отгороженных столиков, но в тот раз они все были свободны. Рядом с нами сначала тоже никого не было, потом раздался звук отодвигаемых кресел. Тут же к вновь пришедшим посетителям подошел официант, взял заказ и ушёл.

Мы с Александрой были заняты своим разговором и пирожными и не обращали внимания на звуки за бамбуковой перегородкой. И вдруг я услышала оттуда знакомый женский голос. Я тут же замолчала и, приложив палец к губам, дала понять Александре, что ей тоже стоит замолчать, перестать жевать и стучать ложечкой по чайной чашке. И мы обе явственно услышали: «Я больше не смогу. Поступай, как знаешь, но не заставляй меня делать это. Лучше мне умереть». Незнакомый мужской голос грубо сказал: «Пошла вон». Мы сидели у окна, и через несколько секунд я увидела, как на крыльцо выбежала супруга моего нанимателя, юная Нина Колыванова, на бегу опуская на лицо густую вуаль. Она запрыгнула в экипаж и уехала.

Ну, дела! Мне тут же понадобилось попудрить носик, и я увидела спутника Нины, он как раз рассчитывался с официантом. Это был мужчина лет тридцати, обыкновенной внешности, не красавиц и не урод. Но одет он был очень щёгольски. Рядом с ним на столе лежала резная трость, изысканные серые замшевые перчатки и очень модная итальянская шляпа в тон перчаток. Такая называется не то «бурсалино», не то «бурмалино»… Сама я в мужской моде не разбираюсь, мне ни к чему, о такой шляпе я слышала от своей сестры, которая очень следит за всеми новинками и старается, чтобы её Парамон не выглядел провинциалом. И надо сказать, ей это удаётся. Когда я проходила мимо, спутник Нины бросил на меня такой характерный оценивающий взгляд, что с ним сразу стало всё ясно. Он был из тех, о ком говорят: ни одной юбки не пропустит мимо.