Чтение онлайн

— Знаешь, дочка, не бывает идеальных людей. И я не сахар, и матушка твоя не образец. Нас поженили оттого, что мы были соседями. Софье Егоровне было тогда семнадцать, мне двадцать пять. Она была влюблена в своего кузена, манерного красавчика, а я был обычным парнем, не чуравшимся житейских радостей, любил вкусно поесть, пропустить стаканчик-другой винца, сходить на охоту и потискать хорошеньких девушек.

Николай Артамонович замолчал, давая дочери возможность возразить или уйти либо слушать дальше. Полетт молчала, не перебивая. Ей хотелось понять, что делать с собственными мыслями.

— Софья Егоровна так и не смогла меня полюбить, для нее я был недостаточно утончен, но верная родительской воле пошла за меня замуж и отдавалась покорно, точно исполняла стылую обязанность. Тяжело мне было сносить ее холодность, я-то привык к другому обращению, но надеялся, что со временем она переменится и близость станет доставлять удовольствие нам обоим. Однако едва забрюхатев, она вовсе перестала меня к себе подпускать. А потом были тяжелые роды, и Софье Егоровне нужно было оправиться душевно и физически. Я не принуждал, все ж-таки жена не девка дворовая. Сам ходил злой, срывался по пустякам, мы ссорились, она замыкалась в себе. Уж и не знаю, чем бы дело кончилось, да только повстречалась мне однажды одна приветливая вдовушка. Мы с твоей матушкой тогда в очередной раз крепко повздорили, чтобы остыть, я отправился гулять, бродил под дождем, вымок весь, продрог, но домой идти не хотел. Постучал в первую попавшуюся избу. А там — женщина. Настоящая, теплая, кровь с молоком. Я к тому времени волком был готов выть от воздержания. Смотрю на хозяйку, а у самого руки трясутся — так обнять хочется, прикоснуться к ладному стану. Ну, я и не стал сдерживаться, да и она не противилась. Так и наладилось — я матушку твою кроме как ради продолжения рода не тревожил, да и себя больше не изводил. Это я потом понял, что плотские утехи Софье Егоровне в тягость. Ей другое надо было: стихи, поцелуи, роз букеты и безо всяких приземленных материй. А я так любить не умею. Мне бы попроще, поестественней, к природе поближе. Скажешь, я животное? Ну, скажи. У всякого внутри своя червоточинка. Ты ведь не осуждаешь меня, правда?

— Нет, отчего же, — молвила Полетт, окончательно запутавшись в собственных мыслях. — У тебя своя жизнь.

Была ли она вправе судить отца? Но если ответ да, тогда ее дети тоже могли винить ее за измены. Верно, своей жадной до жизненных радостей натурой она пошла в Николая Артамоновича, с которым из-за давней обиды не желала иметь ничего общего. Но так ли отец был неправ? Если бы завел любовницу Кристобаль, избавив Полетт от своего внимания, она бы только порадовалась. Однако стоило графине вообразить, как отвечает на заигрывания бойких служанок Северин, и мир мерк перед глазами. Так где же была истина? Чья правота вернее?

И все-таки она осуждала Николая Артамоновича. Не за чувственность его, и не за ложь, в которой он жил сам и в которую вверг Софью Егоровну. Она винила отца за лицемерное малодушие, за то, что он, здоровый, крепкий, обеспеченный мужчина не гнушался навязывать свою волю близким, однако боялся идти против принятой в обществе морали. А судя его, Полетт судила и себя за измены супругу — о, разумеется, у нее, как и отца, были веские причины, но как же это было жалко, как унизительно жить не той жизнью, которая кажется правильной, а той, которая одобряема чужими людьми. И вслед этим мыслями в глубине души принималось ворочаться другое сомнение: не побоится ли она сама противопоставить зов сердца велениям света, коли судьба вынудит ее выбирать?

Жизнь оказалась куда сложнее, чем представляла Полетт. Покой был замутнен, безмятежность нарушена. Исчезло ощущение неизменности времени. Ласточкин овраг, и малинник на краю леса, и торфяной ручей, и полуразвалившаяся сторожка, заросшая иван-чаем, остались прежними. Но рядом с ними Полетт ясно понимала, как изменилась она сама. Невольно графиня принялась задаваться вопросом, а знала ли она когда-нибудь своих родителей? Скольким еще женщинами расточал свою благосклонность отец и сколько ее незаконнорожденных братьев и сестер бегает по двору? Идет ли приветливость матери от сердца или природная холодность охватила и материнские чувства тоже, и София Егоровна ласкова лишь оттого, что ласковость к детям ожидается обществом от женщины? Графиня понимала, что ее сомнения надуманы, но продолжала мучать себя, выискивая в лицах родных опровержение либо подтверждение своих мыслей.

И из-за этих сомнений мир вокруг тоже начал казаться зыбким и шатким, таяли привычные ориентиры, смещались представления о хорошем и плохом, дозволенном и запретном. Так ли уж нужно было и впредь хранить верность привычным идеалам, втискиваясь в них, точно в давно ставшее маленьким детское платьице, или настала пора искать новые?

[1] Персонификация духа леса в татарских и башкирских сказках.

Дорогие читатели! Если вам понравилась книга, поддержите ее своими лайками и репостами, чтобы о ней узнали другие. Хорошие книги должны ходить!

Между тем близился зимний сезон. Не в силах справиться с внутренним разладом, Полетт воспользовалась этим поводом, чтобы вернуться в столицу. Первое, что сделала она по приезду и в правильности чего не сомневалась ничуть, это отправилась к своему управляющему справиться о делах — так убеждала себя графиня, хотя на самом деле ей просто хотелось увидеть Северина, услышать его мягкую речь и попросту убедиться, что ничего не переменилось за время ее отсутствия.

Она нашла управляющего на месте, за простым деревянным столом в окружении книг и бумаг. Северин поднялся, приветствуя ее. Против этикета графиня протянула руку для поцелуя. Она не в силах была противиться потребности коснуться его, чтобы хоть мельком, хоть вскользь впитать его живительное тепло.

— Добрый день! Как вы здесь справлялись без меня?

Это «как вы без меня?» и было главным, прочее — лишь словесной шелухой. Скажите, что скучали, безмолвно молила Полетт. Что места себе не находили, что считали дни до моего возвращения, перечитывали мои письма по сотне раз. Она и впрямь посылала ему весточки, якобы продиктованные необходимостью знать о происходящем в особняке. Но единственной потребностью их писать было желание получить ответ, понимать, что с Северином все хорошо, касаться бумаги, которую держали его руки. Письма эти, перевязанные шелковой лентой и переложенные сухими цветами, графиня привезла с собой в деревянном ларце.

Управляющий взял протянутую ладонь, коснулся губами запястья Полетт, отчего все ее существо пронзила сладостная дрожь. Графиня опустила ресницы, боясь ненароком выдать свои чувства. И вновь ожили воспоминания о том, какие чудеса творили с ней эти губы. Они и теперь были так волнительно нежны!

Полетт не торопилась отнимать руки, Северин отпустил ее сам, придвинул стул, предлагая садиться.

— Нет, нет, я не хочу покоя! — выдохнула Полетт то, что было у нее на сердце. — Пойдемте лучше во двор, там вы мне все расскажете!

— Как пожелаете.

Он подал руку, и Полетт облокотилась на нее. Ей казалась, будто вся ее жизнь длилась ради этого единственного мига, возможности раствориться в ощущении близости любимого человека.

— Поведайте, как вы коротали дни? Скучали ли по мне или напротив было рады, что некому тревожить вас назойливой болтовней?

— Вы наговариваете на себя, графиня. Вы ничуть не болтливы и еще в меньшей степени — назойливы. Но скучать не приходилось, слишком много дел набралось. Да какой прок повторяться, коли вы и сами знаете о них из моих писем.

— Давайте представим, будто почтовая служба работала скверно, и в нашу глушь не добралась. Я хочу услышать из ваших уст. Расскажите, завершилось ли обустройство конюшни?

— Желаете взглянуть?

Полетт кивнула, наслаждаясь ощущением его присутствия и тем, что у нее есть возможность следовать за ним — о, за Северином она отправилась бы на край света! Управляющий привел Полетт в конюшню и принялся показывать проведенные там изменения: перебранные заново и застланные свежей соломой полы, просторные денники, где лошади могли двигаться и отдыхать. С гордостью продемонстрировал запасы сена и соломы на зиму, рассказал про благоустройство вентиляции, про изразцы, которыми выложили стены для удобства уборки, про масляные фонари, установленные на смену опасным керосиновым.