Чтение онлайн

Северин раскрыл конверт, извлек оттуда бумаги и принялся читать — сперва поспешно, верно, считая это блажью хозяйки, а затем все медленнее и медленнее. Графиня не торопила. Дочитав до конца, он сказал:

— Позвольте вопрос?

— Пожалуйста.

— Вы так запросто пришли и отдали мне это послание. Ужели у вас ни на минуту не возникло искушение сохранить его в тайне?

Полетт непонимающе на него взглянула:

— Сохранить в тайне? Но зачем?

Управляющий пожал плечами, словно ответ был очевиден, и она знала его, но старательно притворялась в обратном:

— По многим причинам.

Притворство было чуждо Полетт. Разумеется, она могла пойти на обман, но не получала особого никакого удовольствия, мороча головы другим, и оттого предпочитала не делать этого без нужды. На сей раз она действительно не понимала, к чему клонит Северин.

— Назовите хотя бы одну, — попросила графиня.

— Чтобы я и впредь почитал себя зависимым.

От несправедливой обиды Полетт едва не задохнулось. Она пришла обрадовать Северина, а он подумал, будто она может лгать ему ради собственных прихотей! Ей внезапно стало трудно дышать, тугой ворот платья врезался в кожу, и графиня рванула его, услыхав, как частым дождем посыпались на пол пуговицы.

— Разве хотя бы раз я дала вам повод усомниться в моей порядочности, чтобы вы вот так обижали меня? В этом письме ваша вольная. Я никогда не позволю себе посягнуть на чужую свободу. Для этого я сама слишком долго была замужем, — закончила она совсем тихо, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

Полетт не ожидала, что сомнения Северина ее так заденут. Она поднялась со стула, с царственно прямой спиной и высоко поднятой головой направилась к двери. Северин нагнал ее, остановил, ухватив за тонкие запястья в белых кружевных манжетах.

— Пожалуйста, простите меня! Я не больно-то привык доверять людям. А уж женщин, подобных вам, не видал вовек. Вы точно диковинная птица, по ошибке залетевшая в этот мир откуда-то издалека, где живут совершенно иначе: не завидуя, без подлости, без злобы. Вы добрая, сердечная, искренняя. Поверьте моему опыту, такое редкость среди людей.

Полетт улыбнулась сквозь слезы. Она не могла долго сердиться на него, ее душа тянулась за Северином, точно цветок за солнцем: когда он хмурился, никла и она, но стоило ему обогреть своей улыбкой, как она тотчас раскрывалась навстречу.

— Верно, на вашем жизненном пути встречались одни подлецы, — молвила графиня.

— Верно, и так, — примирительно согласился управляющий, сжимая ее руки как величайшую драгоценность, с нежностью и благоговением.

Он стоял на расстоянии шага от нее, Полетт чувствовала тепло его тела, его ладони жгли ей запястья сквозь манжеты, его полные, красиво очерченные губы были совсем рядом. Он опять картавил, а, значит, был взволнован, но что послужило тому причиной: не то принесенное ею известие, не то нечаянная их близость, графиня не знала. Она очень хотела поцеловать Северина, но не решалась, потому как душевная близость значила для нее куда больше телесной, а понять, что творится в его душе, она была бессильна. Северин не предпринимал ничего, а Полетт мучительно боялась ему навязываться. Она не могла, просто не могла предать зародившееся между ними доверие. Если управляющий не отвечает на ее чувства, значит, так тому и быть; она не уподобится князю Соколову и не станет неволить его.

Все ее раздумья уложились в краткий миг. Затем Северин выпустил запястья хозяйки и отступил назад.

— Простите, — повторил он, опустив голову и разглядывая свои ладони, точно Полетт была бабочкой, и на них осела пыльца с ее крыл. — Все это очень неожиданно: смерть их сиятельства, и вольная. Моя жизнь поменялась в одночасье. Я всегда был крепостным, я не привык к свободе, не знаю, что делать с ней.

И тогда графиня позволила себе сказать то, что томило ее с тех пор, как она прочла послание князя Соколова:

— Пока вы не определитесь, побудьте со мной, пожалуйста! Найти хорошего управляющего очень трудно.

Как бы он ни относился к ней — с любовью или просто с участием, Полетт не могла его лишиться. Она не представляла своей жизни без него. Жизни, в которой не будет их разговоров, не будет его улыбок и ровного голоса, его внимательных светлых глаз, его запаха и ощущения, будто она стоит под солнечными лучами, пустой жизни, которую она не сумеет заполнить.

Не поднимая головы, Северин произнес:

— Коли таково ваше желание.

— Не желание, всего лишь просьба. Вы очень меня обяжете, если не бросите наедине со всем этим, — пытаясь свести разговор на шутливую ноту, графиня указала на заваленный грудой бумаг стол. — Я не стану злоупотреблять вашей любезностью. Если вам нужен дополнительный выходной, только скажите, если вас не устраивает нынешние жалование, назовите свою цену.

— Жалования больше, чем достаточно.

— Так вы согласны?

— Можете не меня рассчитывать.

От облегчения она едва не бросилась Северину на шею, но сдержалась и поблагодарила с достоинством, а затем ушла, понимая, что ему надо побыть наедине с обрушившейся на него новостью, в чем он в силу своей тактичности никогда ей не признается.

Поначалу то было довольно шаткое равновесие: Полетт не оставлял страх, что Северин может ее покинуть. Ей даже снились кошмары, в которых он уходил, а она бежала за ним и безнадежно отставала все больше и больше. Графиня стала одеваться скромнее, держалась сдержанно, даже кулаки сжимала, когда желание коснуться Северина становилось нестерпимым. Она старалась не беспокоить его понапрасну, хотя сердце так и тянуло ее в кабинет управляющего. Но шло время, и постепенно унаследованное от батюшки жизнелюбие одержало верх над страхами. Кошмары отступили. Полетт сменила монашеские наряды на те, в которых чувствовала себя привлекательной, тем более Северину, казалось, было безразлично, как она одета. Он не сделал ни одной попытки поцеловать ее, не говорил комплиментов, какие без конца расточали светские кавалеры, а любые его поступки не выходили за рамки обычной вежливости.

Осень сменила зима, вьюжная и снежная. Мело, мело. Реку сковало толстым слоем льда, кареты сменили сани с острыми звонкими полозьями, из-под конских копыт при беге вылетали белые искры снега, а чтобы выйти на улицу, требовалось от затылка до пят кутаться в бесформенные шубы и надевать теплые ботинки с меховой оторочкой. Солнце всходило поздно, и, не удерживаясь на обледенелом небе, быстро скатывалось за горизонт. Плотные и низкие часто набегали тучи, лохматились, исходили на клочья снега. В отсутствие солнечного света Полетт впала в зимнюю хандру. Время, которое обычно расставляет все по местам, не спешило на выручку графине. И все чаще она стала задумываться, быть может все и так уже на своих местах, а она не желает этого принять? Ведь если бы Северин питал к ней нежные чувства, у него было достаточно возможностей объясниться. Так какой прок вздыхать о мужчине, который относится к ней с почтением, но не замечает в ней женщины?

Временами приезжала Женечка. Она уже не выходила в свет, не могла танцевать, да и сидеть подолгу ей было тяжело. Баронесса располагалась в гостиной, на низенькой кушетке розового дерева, умостив под поясницу сразу несколько вышитых подушек, и жадно выспрашивала подругу о новостях.

Полетт рассказывала:

— Алексис, наконец, женился. Накупил себе новых нарядов, одних часов с брелоками целую дюжину. Супруга возит его по балам, как комнатную собачонку, и всюду с ним танцует. Кажется, будто это не он дал ей свою фамилию, а она навязала ему свою. Он сделался совершенно другим: говорит ее словами с ее интонациями, его даже прозвали Аделаидович, только смотри не повтори ненароком, не то он обидится. Мишель Караулов на днях прислал письмо. Извинялся за долгое молчание, писал, что попал в плен. Дважды пытался бежать, но неудачно, затем все-таки получилось. Полтора месяца он блуждал по горам, пока не вышел к расположению части. За мужество был представлен к святой Анне третьей степени. Государь сменил гнев на милость, звал бравого кавалергарда в столицу, но Мишель просил позволить ему и дальше служить на передовой.