Останемся чужими
Шрифт:
Теперь, когда я опять увидела Роберта, ко мне вернулись воспоминания, те самые, которые я долго и методично выкорчевывала из своей памяти. Они вернулись и причиняют боль. Мне придется снова бороться, придется заново от них избавляться, вновь собирать себя по кусочкам.
«Знала бы – не пришла».
– Я вспомнила. Вы же Аня! – внезапно выдает Катюша и стреляет в меня проницательным взглядом. – Мама показывала мне фотографии.
Я слегка улыбаюсь, пытаясь скрыть за улыбкой растерянность.
– Да. Мы с ней долго дружили.
– А потом поссорились?
– А потом у каждого появились свои дела, – я стараюсь обойти острую тему. – Стало некогда видеться.
– Понятно… – Катюша замолкает. Но только на мгновение. Потом снова пристает с вопросом: – А Роберт вам кто?
Девчушка переводит неприязненный взгляд на отца, от которого даже не пытается скрыть свою враждебность. Я тоже смотрю на него. Зря…
Легкие сдавливает, становится нечем дышать. К глазам предательски подступают слезы. В ушах звучат слова: «Клянусь… любить только того, чьей кровью сегодня соединилась…»
Кто он для меня?
Все.
Он для меня – все…
***
Я сижу, подперев щеку рукой и внимательно наблюдаю за тем, с каким аппетитом Катюша уплетает омлет. Она уже не сторонится меня и охотно поддерживает беседу. Наверное, тот факт, что я была знакома с ее мамой, играет в мою пользу.
Катюша позволяет себе немного расслабиться. Хоть и видно, что держится из последних сил, чтобы опять не разрыдаться. Глаза, полные грусти, блестят от слез.
Она дожевывает последний кусок, и Роберт ставит перед ней чашку с дымящимся чаем и кусок пирога. Девочка напрягается. Я улыбаюсь и пододвигаю к ней блюдце поближе.
– Ешь. Вкусно же.
Она неуверенно размешивает ложечкой чай, но потом все же решается и делает глоток.
– Спасибо, что пришла, – на кухне появляется Антонина Валерьевна, мать Виты.
Я помню ее молодой, цветущей женщиной с теплой улыбкой, отражающейся в глазах. А теперь вижу перед собой ссутуленную худую женщину с пучком седых волос на макушке и потухшим взглядом. Черный платок на голове и такого же цвета платье делает ее еще бледнее, сильнее подчеркивает худобу.
Если бы ни внучка, маленький спасительный огонек, озорная девчонка с глазами цвета тумана, женщина уже обезумела бы от горя. Она так любила Виту, просто души в ней не чаяла…
Мне хочется поговорить с ней, хоть как-то успокоить, но эти несчастные глаза, эта тихая скорбь в каждом движении… Они воздвигают какой-то невидимый барьер, дают молчаливую команду «стоп» при любой попытке сломать преграду. Нельзя. Не надо. Еще слишком больно. Пока не время.
Я не нахожу, что ответить. Просто киваю. Женщина опускается на соседний стул и с любовью смотрит на внучку. А я вдруг слышу над самым ухом:
– Можно тебя на минутку?
Голос Роберта вызывает мурашки на коже. Встаю на автомате, подхожу к нему, уверенная, что смогу совладать с эмоциями. Главное, не смотреть в глаза, а то не выдержу!
Мысленно твержу это все время, пока идем в коридор. Останавливаемся у входной двери и сердце подпрыгивает, когда прижимает к стене и взглядом просвечивает так, будто сейчас будет проверять меня на детекторе лжи.
– А теперь давай начистоту: зачем пришла?
Не вопрос – требование. Глаза будто говорят: ответь, иначе вытрясу всю правду.
– Вита попросила, – и не думаю лгать, отвечаю, едва он успевает договорить. Чтобы не встречаться с ним взглядом, смотрю на ямочку на его подбородке. Раньше так любила целовать, проводить по ней пальцами…
– В смысле – попросила? Когда?
Со вздохом вытаскиваю из кармана сложенный вдвое лист и молча ему протягиваю. Перевожу взгляд на морщинку, прорезавшуюся между его бровями, потом – на темные пряди. Чудом удерживаю себя от желания смахнуть их со лба. Ну что за наваждение!
– Все? – убедившись, что Роберт прочел письмо до конца, я бесцеремонно выхватываю лист из его рук.
– Странно, что она попросила позаботиться о Кате именно тебя.
– Угу.
– А обо мне ничего не написала.
– Ну как же, написала. Что ты отец.
– Но выстроила текст так, будто я готов отказаться от собственной дочери!
– Наверное, не была в тебе уверена, – пожимаю я плечами и чувствую, что его задели эти слова. Решаю не останавливаться: – Знала, что можешь предать.
Роберт со злостью ударяет кулаком в стену, и я испуганно зажмуриваюсь. Кажется, я уже и забыла, каким он может быть злым. Лучше с огнем не шутить…
– Я не хотела здесь появляться. Если бы знала, что встречу тебя, то…
– Не пришла бы, знаю, – заканчивает он за меня и берет за подбородок. Вынуждает посмотреть в глаза. И мне приходится. Приходится смотреть, затаив дыхание.
Холодное спокойствие. Все в порядке. Он – уже пройденный этап. Чужой, незнакомый мужчина. Облегченно выдыхаю, удивляясь выдержке. Повторяю: незнакомый, чужой, не мой…
– А волосы перекрасила, – задумчиво произносит он, пропуская локон между пальцами. Берет за запястье, взглядом находит едва заметный шрам. Проводит по нему пальцами, вызывая в теле предательскую дрожь. – Уехала за тридевять земель, так, что и не найти.
– Захотел бы – нашел, – жестко отрезаю я, отдергивая руку.
– Искал. Без толку.
Я улавливаю в его голосе тоскливые нотки. Неужели и вправду искал? Но зачем? Чтобы сказать «прости»? Одним словом все обиды не перечеркнуть. Ничего бы его «прости» не изменило.
– Значит, плохо искал! – с ненавистью швыряю я.
Роберт сжимает мои плечи и пристально всматривается в лицо. Что-то покалывает там, внутри, и заставляет сердце стучать быстрее.
– Зачем ты так?
– Как?
– Резко.
– Как ты научил.
Роберт хмурится и стискивает челюсти. Потом выдавливает:
– Да, признаю, поступил тогда подло. Но может, тебе станет легче от мысли, что я не был с ней счастлив.
– Значит, не лжет поговорка, – ехидно бросаю я и возвращаюсь на кухню.
Шумит вода, Антонина Валерьевна домывает тарелку. Я присаживаюсь рядом с Катюшей и провожу рукой по ее мягким волосам.
– Ну, мне пора. Завтра приду.
«Попрощаться с Витой», – добавляю про себя. Как бы ни было больно и тяжело, но я должна проводить ее в последний путь. Должна забыть, оставить позади все плохое, что между нами произошло. Оставить в памяти только светлое, радостное, в надежде, что и ей там будет легко и радостно от мысли, что я ее простила.