Чтение онлайн

Прикидываю сроки и сходится, тогда ей через месяц рожать. Прощаю ей предательство и смерть. Рядом хочу оказаться, потому что не отпускало. Она мне снится беременная. Как наяву чувствую ладонями шевеления чада, потом Каринкин голос слышу…

Север, у нас дочка будет…Виталия…Вита…

Она твоя, Север. Я твоя навечно…душей и телом…

Разгоняет мрак, чтобы потом разбудить адской болью в сердце. Вернуть в затянутый кошмар и раствориться. Запаха лишить. Тепло забрать. Без змеи же, как червь на сатанинских вилах корчусь. Башкой в котёл серного варева, потом о стену череп разношу.

Моя?

— Ребёнок не твой, — Вавилов режет по живому. Кровь бешеная ударяет в голову, — Там ниже документы, подтверждающие искусственное оплодотворение. Мать Карина Лавицкая. Отец…

— Договаривай, блядь, — металлическим хрустом требую. Связки корёжит сухой и сжигающей субстанцией. Болевой паралич ослепляет и поражает слух.

— Отец не ты, Тимур. И это всё, что нужно знать. Я призываю запустить мозги и не просирать шанс из-за шлюхи. Твоя Карина дорого обошлась. Эта хитрая шлюха тебя поимела, поэтому забудь. Можно к херам убиться, но ничего не изменится. Сколько можно ебаться лобом в одну и ту же стену? М-м-м? Не умеешь выбирать баб, тогда трахай тех, кто честно признается, что раздвигает ноги за деньги и не будет проблем.

Много мне не надо. Зверею моментально. Швыряю стул. Дамир отклоняется, и ебучий табурет пролетает, не задев его. С грохотом о стену крошится. Морщусь, осознав, что выпад непростительный.

Извиняться и каяться не в состоянии, когда нутро ревёт и кровью харкает.

— Пошёл нахуй и не приходи больше, — лязгаю свирепо.

Свирепая буря покрывает мглою. Токсины зашкаливают. Черным -чёрно вокруг. Толкаю в грудак, заскочившего на шум Лисовца. Он так и корячится в проёме. Ни хера не видя и не слыша, перешагиваю через него. Пачку сигарет бессознательно комкаю, надрывая жилы, чтобы молча перетерпеть. Не рычать и камень не грызть.

Карина, мать твою!

Змея!

До камеры, как ужраный укурок в пелене кровавой дохожу. В спину кричат и угрожают, а я на самом деле жду, когда отщёлкнет курок и полоснёт автоматная очередь. Положит, блядь, конец существованию.

Ебучую дверь в душевную дрочильню открываю. На моей кровати сидит неопознанное тело в штатском. Ладно бы в тюремной робе, так сошёл за заблудившегося среди душегубок и душегубов.

— Номера в отеле перепутал. Нахуй исчез с горизонта! — гаркаю, разнося скрежет в образованной тишине.

Этот встаёт, распахнув куртку, светит ствол с глушителем, закреплённый на поясе. Вероятно, для серьёзного разговора прислали. Ошибётся, как пить дать, что трухну и скину ему карты на стол. Не смерть меня подстерегает, я её призываю на бой. До этого костлявая матушка проигрывала и непослушный я гуляю по земле.

— Моему хозяину страшно нетерпится получитьВЗАИМНОСТЬот одной девушки, а она поставила условие. Я пришёл тебя убить, но не особо хочу купаться в кровавой бане, так что предлагаю самостоятельно залезть в петлю. Что скажешь? — самоуверенный говнюк, лавирует скучающим тоном, но отмечаю, без удовольствия к расправе относится.

Ему, как и мне похуй на заказ.

— Кто прислал тебя, потерянный? — в видимом затишье подхожу к раковине, чтобы горящую харю сполоснуть. Охладить потрёпанные вены и потом уже сцепиться с наёмником.

— Меня Давлат зовут. Хозяина Мирон Проскурин. Карину Мятеж я своими глазами не видел, но, по словам босса, очень красивая женщина. За таких кучу бабла отвалить не жалко. Да и трупами можно не церемониться, — двигает с отстойным равнодушием в спину.

Соображаю быстро. Реагирую стремительно, отдавая своим голодным братьям бесам бразды контроля. Побеждать не планирую, выживать тоже. И лишь один инстинкт рулит – убивать.

= 18 =

Настоящее время…

Мясистые облака фильтруются через тонировку на стекле. Ветер гонит их по кристально голубому по небу. Багряным золотом солнце льёт свой яркий свет. Я без солнцезащитных очков, но ослепительные лучи не ранят. Смотрю в упор, даже не помышляя моргнуть и прикрыться веками. Стена внутри выстроилась за секунду, отгораживая от внешних раздражителей.

Бьюсь. Царапаюсь. И никак мне не прорваться через монолитные блоки эмоций, стирающих в порошок.

Как было тогда…с нами…

Как будет сейчас?

Время потеряло объективность, перестав быть судьёй и капать на переплавленные нервы. Перестало стучать молотом в виски. Ведь приговор мне вынесен разбитым сердцем. Осколками расколото, как ваза, но, по правде, это был сосуд, полный веры и ожиданий, которым не суждено воплотиться. Пространство застыло воском догоревшей свечи. Я недвижима и обескровлена.

Тимур...Север...

Он совсем рядом. Осталось протянуть руку и коснуться.

Его жестокие слова меня убили. Взглядами глубокой ярости и ненависти распял, будто обстреляв копьями. Поэтому сижу, вжавшись в кресло, представляя собой пустую оболочку без души.

Мысли только об одном. Чем наполнить внутренности. Что залить в сосуды, чтобы дать Аиду отпор.

Возвращаю глаза к зеркалу заднего вида. Ведь одного запаха Тимура, поглотившего салон, да и меня заодно прихватил за компанию на прогулку по тёмным лабиринтам разума или воспоминаний. Уже не важно, где и как я провела долгие минуты. Длились они под знаком бесконечности.

Руки на коленях стискиваю в кулаки, убеждаясь в реальности себя самой и Севера. Шорох его одежды. Тихий скрип кожаной оплётки на руле, подсказывают, что сжимает жёстче, чем нужно для вождения.

Молчание гнетущее, но торопиться некуда. Мы без остановок пролетаем светофоры. Мигающие огни как сговорились, дают зелёный свет, едва завидев приближение машины.

Такая удача для мегаполиса – это что-то на сверхъестественном языке. Трасса перегружена, и пробок нет. Есть немыслимая скорость, несущая по ощущениям в никуда. Ведущая через километры самоистязаний и пыток. Голос перехватывает на лету, когда открываю рот, чтобы спросить.

Что наперёд спрашивать не знаю. Про Ваньку вертится, и это самое страшное. Хуже, чем неведение. Напоровшись мысленно, понимаю, что безнадёжная трусиха, и страшусь пустить фантазию полным ходом. Я всегда представляю Ванечку в хороших руках. Он ждёт меня и помнит. Надеялась, что Север заботится о нашем сыне, но чем дольше пропитываюсь атмосферой, тем материнские инстинкты горше плачут.

Он не с ним. Нет. Как объяснить, не знаю. Так чувствую.

Развожу губы и этот запах, которого мало, чтобы уверовать, что Тимур действительно не болезненный фантом, но его много, чтобы им дышать и не задохнуться ароматом терпкой кожи.