Чтение онлайн

Завтракаю сигаретами и кофе на балконе. Дверь плотно заперта, но, когда возвращаюсь внутрь, по запаху слышу, как насмолил табаком. Тут или как в старые добрые в подъезд носиться курить. Бросать не кстати в происходящем пиздоблядстве.

Фантазиями не тешусь. Каринка своим гонором мертвого угробит. Мы вместе и ебемся, но, к огорчению, не душа в душу.

Твоя моя не понимать.

Путает основательно наличие черных дыр и белых пятен. Я знаю, что Лавицкий к Змее привязан. Разумно прикинуть, что до моей отсидки, она банально сделала ставку метнуться в сторону надежного сытого существования.

Не доверилась мне, но, блядь, как объяснить ебаное чувство, что нас обоих раскидало по сумеречным зонам. И понятно, вроде. И не складывается в общую картину.

Я оставил Макса присматривать за Ванькой. Карина исчезла, оставив после себя фотографию на телефоне. Аналогичную тем, которые сопровождали убийства. Обескровленные губы. На шее красный бант. Визитная карточка игрищ Лавицкого, но до последнего теплилась уверенность, что баб душил мой родной папаша. Герман, мать его, Стоцкий.

Чтоб ему мрази и на том свете покоя не было. Сдох, ведь, а наследие продолжает пиздецом крыть.

Макса убили. Грязно и тошно, осознаю, как он защищал Ваньку, но что шестнадцатилетний подросток сделает против головорезов. По заключению экспертизы. А я его читал совсем недавно. Смерть у Макса не была легкой. Все кости переломали, запинали в месиво, после порезали горло и бросили в подворотне умирать. Снимки с места убийства прилагались. Расследование так и торчит глухарем, потому что нахер не сдалось ментам суетиться за пацана.

Я пока тоже в режиме инкогнито болтаюсь. Из тюрьмы удалось выбраться, но там Давлат посодействовал. Одним уркой меньше, одним больше. Кто их считает. Статьи на всех висят такие, что ни на хуй. Ни одна исповедь не примет, а скверна схлопнется в ужасе. Маньяки, извращенцы, педофилы и тд. Пришлось принести в жертву одного, взамен моей свободы. подкинуть вертухаям левый труп и занять его место в катафалке.

Бояться нужно живых, а эти уже ничего сделают.

Сменить документы, только по ним, я уже под своим именем числюсь, поменяв даты рождения и место жительства. В Лондон, при такой рокировке, путь отрезан. Двойное гражданство аннулировано, поэтому прижав жопу, остаемся на гребаной родине, разгребая дерьмо.

Квартиру нам посмертно бывший мой босс подогнал. Странный был человек. Всю жизнь в котлах криминала варился, а семейные ценности блюл, как нечто неприкасаемое. Нас Вавиловым наставлял идти тем же путем. Дамир со своей Евой этажом выше вьют гнездо.

Непонятная и незнакомая мне среда обитания. Позиционирую себя хищником. Зверю в клетке должно быть тесно. Затишье в атмосфере сродни низкому старту. Жду выстрел чтобы сорваться, но получаю дробью по всем органам, застряв на пороге комнаты.

Я, сука, как зеленое растение, прорастаю в пол. Не решаясь войти и побеспокоить шагами, хотя тянет. Жилы хуевым креном накручивает. Воздух вышибает ебейшей подставой, подменой и много чем без определения.

Каринка уже проснулась. Под самые плечи замоталась в простыню, но бешенным эротизмом, пиздец, оглушает. И это не секс, а ебля могучего состава за ребрами. Плавает по грудине тепло. Я не я, и признаюсь, что свыкаюсь легко.

Легко принимаю на грудь эти две гири, тянущие разбираться в себе и чего хочу.

А я хочу не смешивать гнилье с конфетами. Каринка с дочкой у меня на сладкое. Ярость пока не резон впускать в это тихое, пиздатое утро.

Виталия куковала добрую половину ночи, теперь отсыпается. Смотреть как она раскинулась на подстеленной пеленке. Ладошки мизерные сжаты в кулачки, лежат над головой. Надеюсь, когда подрастет ноги у нее, выровняются. Пока что пухлые и…как -то непонятно, каким этот невинный сверток вырастет, но чувства из меня вытягивает, как и мать. Ядерные. Взрывные. Необъятные. Как бы эту громадину не обхватишь руками и в себе выдерживаю так, что хуй знает, как терплю.

Змея элегантно потягивается, привлекает одичало-настырное зрение к себе. Истуканом топчусь на черте и не заступаю за линию. Присматриваюсь, действуя по принципу, не баламутить конфликт.

Но это пока…

Пока она на своей территории.

Вторгается на мою, едва застряв в проходе. Не отхожу и не пропускаю, втискивая в дверной косяк. Вместо пожелания наидобрейшего, травлюсь шквалом разогретых женских феромонов.

— Что тебе приготовить? — глаза Карина держит опущенными в пол.

Такая скромность мне заходит, когда не гонит и не дерзит, невыносимо сладкая. Трогательная, что ли. Сгрести б её в охапку. Приподнять над головой, но завизжит же, как пить дать. Глотка слипается. Веки тяжелые, поглядываю исподтишка. Раз про еду спросила, значит голод скрыть не удалось.

— Себя, — выталкиваю шепотом, уподобляясь белому шуму.

О блюде с золотой каймой не упоминаю. Достаточно и глаз. Пожираю Каринку осмотром. И наслаждаюсь, хули стесняться. Пока она мила и приветлива, глодаю зрительно этот завернутый в простыню презент.

Змея извивается, порываясь от меня отделаться. Предоставляю фору, выделив сантиметром пять пространства и навскидку минут семь. Она порхает в ванную, но и тут провоцирует нахлест порочного адреналина. Покачивая аппетитным бедрами, шлет приглашение.

Преследовать. Догонять. Настигать.

Добыча моя не смотрится запуганной или застигнутой врасплох.

Подбираюсь сзади, толкая упереться в раковину. Застыть в потрясении на нашем отражении в зеркале.

— Змея, моя, — хриплю ей в шею, совсем съехав с катушек.

Откидываю распущенные волосы на одно плечо. В другое всасываюсь, целуя крошки родинок. Их если соединить, то сложатся в пятиконечную звезду, но задирая подол её мантии, не углубляюсь в символическое.

Не отрываясь от её взгляда, зовущего меня, как маяк, заебываюсь выпутывать из-под слоев ткани бесконечно длинные ноги. Срываю к ебеням этот мешок и наступает очередь конкретизировано рухнуть. У Карины над лопаткой татуировка. Раньше не было. Я ж её всю, блядь, смаковал и ни за что не упустил такое явное. С отсылкой к привязанности.

Сердце в крутом сальто гонит кровь. Когда присматриваюсь, восстанавливая фокус. Читаю транскрипцию, но это не настолько растормаживает, как рисунок, копирующий в точности, но гораздо меньшего размера тех, которые я набивал себе.

Рыпаюсь развернуть и стребовать объяснение.

— Я это сделала по дурости, — вцепившись в раковину, Каринка потеряно торопится обогнать ход моих, летящих озарений.

— Лучшего признания не придумаешь, — в мягкой форме преподношу забористый коктейль, ударивший ни чем иным как восхищением в голову.