Остенландия
Шрифт:
Пьеска представляла собой примитивную сентиментальную чепуху, не восхищавшую
Джейн даже в ее нынешнем романтическом настроении, однако это на несколько дней
могло избавить их от скуки.
По утрам она занималась живописью, с каждым днем все смелее подчиняясь
пробудившимся инстинктам художника. А после полудня репетировала свою роль с
мистером Нобли, в библиотеке, или прогуливаясь с ним прямо под яблонями (интересно,
что нигде не видно Мартина). Или со всеми вместе, обмотавшись тряпками «а-ля римские
тоги» – в северной гостиной.
Глаза мистера Нобли она теперь хорошо рассмотрела. Он смотрел на нее гораздо чаще,
дольше, чем раньше. Конечно, такова его роль, однако, чем-то это все уже не очень
походило на роль – или ей опять мечтается? Господи, опять. Но вообще-то говоря, актеры
ведь постоянно влюбляются в партнерш. Что же такого из ряда вон, если это случится и со
мной? Почему бы ей не развлечься, пользуясь случаем?
И представьте, ей это удавалось. Она смеялась и шутила, словно вдруг попала в свою
среду. Утренние сеансы за мольбертом словно насыщали ее энергией и уверенностью в
себе на весь день. После них она и взгляды мистера Нобли воспринимала как нечто само
собой разумеющееся. Раньше она бы мучилась сомнениями и сопоставлениями, теперь
отвечала такими же взглядами в ответ. Никаких – а-что-если, один голый честный флирт.
Вечером перед представлением они с мистером Нобли уединились в садике позади дома,
для финального прогона, скажем так. Театр сам регентский дух оттеснил богемным
настроением, так что уединение с мужчиной не представлялось слишком крамольным
поступком.
Мистер Нобли, в позе страдающего отчаяния, сидел прямо на дорожке, и декламировал
«О, умирать здесь в полном одиночестве, без любви…»
– Неплохо, – сказала Джейн, – но несколько душераздирающих стонов не помешает. Не
поверят, что вам больно.
Мистер Нобли испустил стон, но не слишком театральный.
– Великолепно, – сказала Джейн.
А мистер Нобли уткнулся головой в колени и рассмеялся.
– Не могу поверить, что вы все же втянули меня в это дело. Мне раньше всегда удавалось
увильнуть от театра.
– Не похоже, что вы страдаете по этому поводу. То есть вы явно не сожалеете о согласии…
– Лучше давайте ближе к вашей роли.
– А, да, простите, но знаете, это зрелище не для слабонервных, ваша драгоценная персона
здесь, у моих ног…
И тут он схватил ее за талию, без преувеличения сжал ее в объятиях, и в следующее
мгновение она уже сидела у него на коленях. Невероятно!
– Этого не может быть! Не могу поверить, что это нарочно!
– Допустим, не нарочно, но и в противном случае любой суд бы меня оправдал. Меня
вынудили. Но лучше вернемся к репетиции, – сказал он, озираясь по сторонам. Вдруг их
кто-нибудь видит?
– Конечно. Но ведь вы меня не отпускаете.
Его руки вокруг ее талии. Крепкие, сильные пальцы. Господи, какое прелестное
ощущеньице.
Затаив дыхание, словно в растерянности – не слушаются пальцы? Парализован ее
необыкновенной красотой? Или ноги затекли, шею свело, задирая неудобно голову? Да
уж, все те же фантазии. Но они все еще тут, сидят в обнимку прямо на гравийной дорожке, под притихшими в предвкушении развития событий деревьями.
Он тряхнул головой, помог ей подняться, потом принял ту же театральную позу, прямо на
дорожке –
– Повторим?
– Верно, и мы уже в самом конце… «О, Антонио!» – Она аккуратно опустилась на колени
рядом с ним. Провела рукой по его груди, – «Но ты серьезно ранен! О, какие ужасные
стоны! Дай мне обнять тебя, и ты умрешь в моих объятиях, ибо неразделенная любовь и
смерть – это так романтично!»
– Это отсебятина, – пробормотал он себе под нос, словно их могла слышать воображаемая
аудитория.
– Но у меня получилось лучше. Наш автор вряд ли родился Шекспиром.
– Это верно. Но так и быть, пусть эти слова исцелят мои раны и сразу поставят на ноги, и
мы тотчас соединим наши руки под аккомпанемент взаимных уверений в страстной
любви, вечной, как луна на небосклоне, и так далее…
Он взял ее за руки, поднимаясь с земли, и теперь они стояли лицом к лицу, опять
сдерживая дыхание и с тем же холодком желания внизу живота. Это слишком, во второй
раз подряд!
– У вас руки холодные, – сказал он.
Она ждала, но в дурацкой пьесе вряд ли предусмотрены такие восхитительные ремарки,
как,
А теперь поцелуй девочку, болван. Вообще в книгах Остен никаких поцелуев. Что же он
будет делать?
– Нам пора вернуться. Занавес, то есть покрывало с дивана, поднимется уже через час.
– Верно. Разумеется. – А в голосе у него явное сожаление.
Вечерняя прохлада пробралась уже под ее одежду, а сырую росу она ощущала даже на
коже. Он протянул ей свой сюртук.
– Не так уж плоха пьеса, верно?
– Не хуже вечных романов. Или крикета.
– Вас словно касторку заставили проглотить. Любое развлечение легко можно опошлить.
Выставить в глупом виде.
– Наверно, я уже сыт по горло этим всем. – Он помедлил, словно сболтнул лишнее. Это
чье признание: актера, или живого человека? – Провинцией, хочу сказать. Я вернусь в
Лондон на зиму, а к лету мое поместье будет в полном порядке. Не дождусь, когда буду
снова дома. Устал от смены гостей, от временных поверхностных знакомств и пустых
развлечений. Вряд ли я вернусь еще в Пембрук. А вы?
– Я-то наверняка нет.
Очередная поставленная точка. Джейн почувствовала вдруг такое отчаяние. Сегодня
пьеса, через два дня уже прощальный бал. На третий день она уедет. Как странно.
Оказывается, она вжилась в Остенландию, привыкла к цветистому стилю старомодных