Чтение онлайн

Человек-Леопард пробивал себе дорогу сквозь высокие камыши, которые, снова закрываясь за ним, ударяли по лицу Млинга. Все мы, следовавшие позади, достигнув болота, нашли утоптанную тропинку. Такая охота продолжалась в продолжение, может быть, четверти мили, потом углубилась в чащу, сильно замедлявшую наши движения; хотя мы двигались толпою, тем не менее сучья били нас по лицу, лианы хватали за подбородок и путались в наших волосах, колючие растения вонзались в наши тела и одежды и рвали их.

— Никто не избегнет! — закричал мне Медведь-Волк, разгоряченный погонею.

Мы снова очутились между скал и заметили зверя, легко бежавшего на четырех лапах, с ворчанием он оглядывался на нас через плечо. При виде его Люди-Волки завыли от удовольствия.

Зверь все еще был одет, и издали его фигура казалась человеческою, но поступь его четырех лап была совершенно кошачья, а быстрое поднимание и опускание плеч ясно обнаруживало в нем преследуемого зверя. Он сделал прыжок в чащу колючих кустов с желтыми цветами и исчез. Млинг находился как раз на пол-дороге между добычей и вами.

Большинство преследователей потеряло теперь свою первоначальную быстроту погони и старалось идти спокойнее и более растянутою цепью. Пройдя открытое место, я заметил, что погоня вытянулась теперь длинною линиею. Гиена-Свинья все еще бежала рядом со мною, беспрестанно посматривая на меня и, время от времени гримасничая, испускала грозное рычание. Добравшись до конца скал, Человек-Леопард решил направиться прямо к мысу, на котором он преследовал меня вечером в день моего прибытия на остров, и сделал поворот в чащу кустов, чтобы вернуться по своим же следам. Но Монгомери заметил его маневр и заставил зверя снова поворотиться вперед.

Таким образом, дрожа, спотыкаясь о камни и оцарапанный терновыми кустами, помогал я преследовать Человека-Леопарда, который нарушил закон, а Гиена-Свинья с диким рычанием бежала рядом со мною. Шатаясь и раскачивая головою, я бежал с сильно бьющимся сердцем и почти совершенно изнемогая, но не отваживался отстать от охоты из боязни остаться наедине с ужасным своим товарищем.

Бегство мое продолжалось, несмотря на крайнюю усталость и на тропический день.

Наконец, пыл охоты остыл, мы окружили несчастного зверя на одном из углов острова. Моро, с кнутом в руке, расставил нас всех неправильною линиею, и мы стали подвигаться теперь осторожно вперед, перекликаясь друг с другом и суживая круг вокруг нашей жертвы, скрывавшейся и затаившейся в тех же кустах, в которых уже скрывался я во время другого преследования.

— Внимание! Сомкнись! — кричал Моро в то время, как линия преследователей окружала громадные кусты, заграждая выход зверю.

— Береги заряд! — раздался голос Монгомери из-за какого-то куста.

Я находился наверху, на холме, покрытом кустарниками. Монгомери и Моро пробивали себе дорогу внизу, по берегу. Медленно подвигались мы вперед сквозь сплетения сучьев и листьев.

Зверь не шевелился.

— В дом страданий, в дом страданий! — визжал Человек-Обезьяна в двадцати метрах вправо от меня.

Услышав эти слова, я от души простил несчастному созданию весь страх, который я раньше перетерпел по его милости.

Вправо от меня послышались тяжелые шаги Лошади-Носорога, шумно раздвигавшей сучья и ветки. И вдруг в зеленой чаще под тенью густой растительности я заметил зверя, за которым мы гнались. Я остановился. Животное свернулось в клубок, стараясь занять насколько возможно меньше места; его зеленые блестящие глаза были обращены на меня.

Странное противоречие, оно мне совершенно непонятно: при виде этого существа в положении, так подходящем к животному, с блеском в глазах, во мне еще раз возникло убеждение, что в нем есть нечто человеческое, так как лицо его изображало настоящий человеческий ужас. К этому времени подошли несколько других преследователей, и бедному зверю пришлось бы вновь испытать ужасные муки в ограде.

Я решительно выхватил свой револьвер, и целясь ему между глаз, полных ужаса, выстрелил.

В тот же момент Гиена-Свинья с криком бросилась на его тело и вонзила в шею свои острые зубы.

Кругом меня затрещали сучья и ветви кустарников чтобы дать проход очеловеченным зверям, появлявшимся один за другим.

— Не убивайте его, Прендик! — кричал Моро. — Не убивайте!

Я видел, как он нагнулся, пробивая себе дорогу сквозь высокие папоротники.

Минуту спустя, он прогнал, рукояткой своего кнута, Гиену-Свинью и вместе с Монгомери старался удержать остальных кровожадных двуногих на почтительном расстоянии от трупа, в особенности от Млинга, порывающегося принять также участие в дележе добычи. Из-под моих рук высунуло голову чудовище с серебристой шерстью и зафыркало. Другие в своем пылу толкали меня, чтобы лучше видеть.

— Чорт возьми, Прендик! — воскликнул Моро. — Я хотел его взять живым!

— Я очень огорчен! — возразил я, хотя напротив был очень доволен.

Я не мог устоять от неожиданного порыва изнеможения и возбуждения, совершенно больной покинул толпу и взобрался на откос, который вел к самой возвышенной части мыса. Моро отдавал приказания, и было видно, как трое Людей-Быков повлекли жертву к морю.

Мне не трудно было теперь остаться одному. Эти животные обнаруживали чистое человеческое любопытство к трупу и, фыркая и ворча, шли за ним густой толпой, в то время как Люди-Быки продолжали влачить его вдоль берега.

С мыса я различал черные, на фоне сумрачного неба, силуэты троих носильщиков; в данный момент они подняли тело на плечи, чтобы снести в море.

Тогда в моей голове молнией блеснула мысль об очевидном и бесполезном совращении с пути этих существ острова. На берегу подо мною Человек-Обезьяна, Гиена-Свинья и несколько других двуногих держались около Монгомери и Моро. Все еще были страшно возбуждены и рассыпались в изъявлении верности к Закону.

У меня в уме сложилась твердая уверенность в причастности Гиены-Свиньи к убийству кролика. Во мне родилось странное убеждение, что, несмотря на грубость и уродливость форм островитян, передо мною в миниатюре протекал весь строй человеческой жизни, все проявления инстинкта разума, судьбы, только в более простой их форме.

Человек-Леопард потерпел в жизненной борьбе поражение, в этом и все различие.

Бедные звери, я начал видеть обратную сторону медали! Я совершенно упустил из виду мучительные страдания, которым подвергались эти несчастные жертвы, проходя сквозь руки Моро. Я содрогнулся при одной мысли о тех мучениях, которые они испытывали в ограде.

Но это казалось еще наименьшим злом; прежде то были звери с присущими им инстинктами, соответствующими внешним условиям их жизни; они жили в счастье, насколько последнее доступно зверям, теперь же блуждали в оковах человечества, жили в постоянном страхе, стесненные непонятным для них законом. Человеческое существование сих зверей, начавшееся в агонии, было продолжительной борьбой, постоянным страхом перед Моро и для чего?

Такой бессмысленный каприз раздражал меня.

Если Моро имел в виду какую-нибудь разумную цель, я бы, по крайней мере, мог несколько сочувствовать ей. Я уже не так мелочен в вопросе о страданиях. Даже я мог бы ему простить, если бы он совершал это из ненависти. Но у него не было никакого оправдания, да он и не заботился о нем. Его любопытство, его безумные и бесцельные исследования увлекали его, и он обрекал бедных животных на такую жизнь, которую они, изнемогши в борьбе после одного или двух лет существования, оканчивали самым трагическим образом. Они были сами по себе несчастны: старые животные страсти заставляли их мучиться одно за другим, а Закон препятствовал им придти к жестокому и краткому столкновению, так как результатом его являлась окончательная гибель.