Чтение онлайн

Без сомнения, со мною также произошли странные перемены. Одежда висела на мне клочьями, сквозь нее проглядывала темно-красная кожа. Мои длинные волосы совершенно спутались, и мне часто говорят, что и теперь еще мои глаза обладают особенным блеском и удивительною быстротою.

Вначале я проводил дня на песчаном берегу, рассматривая горизонт и прося Провидение о помощи. Мой расчет на ежегодное прибытие к острову шкуны «Chance-Rouge» не оправдался. Пять раз на горизонте показывались паруса и три раза — клубы дыма, но ни одно судно не пристало к берегу. У меня всегда был наготове громадный костер; однако, вне всякого сомнения, вулканическое происхождение острова делало все объяснения излишними.

Было около половины сентября или октября, когда мысль о постройке плота крепко запала мне в голову. К этому же времени рука совершенно зажила, и к моим услугам снова были обе руки. С первого же шага меня поразило мое бессилие. Я никогда в своей жизни не занимался не только плотничьим трудом, но и вообще какою-то ни было ручною работою и теперь все время проводил в лесу, рубя деревья и пробуя вязать их между собою. У меня не было под руками никаких веревок, и я не мог найти ничего, что бы послужило мне для скрепления плота; ни одна из пород в изобилии растущих лиан не казалась достаточно гибкой и прочной, а не смотря на весь свой запас научных познаний, мне не найти было средства сделать лианы прочными и гибкими. В течение более пятнадцати дней рылся я в развалинах ограды и на берегу, в месте сожжения шлюпок, отыскивая гвозди или другие железные кусочки, могущие послужить мне на пользу. Время от времени некоторые из зверей приходили созерцать меня и убегали большими прыжками прочь при моем крике на них. Затем наступил период гроз, бурь и проливных дождей, сильно замедлявший мою работу; однако, в конце концов, мой плот был окончен.

Я восхищался своим произведением. Но за недостатком практического ума, который составлял постоянное мое несчастие, я строил плот в расстоянии более одной версты от моря, и, прежде чем дотащил его до последнего, он развалился. Может быть, это было счастьем для меня, случившись до моего отправления в открытое море; однако, в первый момент удар был так тяжел, что в продолжение нескольких дней я не мог взяться ни за какую работу и блуждал по берегу, созерцая волны и помышляя о смерти.

Но, конечно, мне не хотелось помирать, и один случая заставил меня вновь взяться за дело, показав, каким безумием с моей стороны было проводить время в бездействии, когда соседство чудовищ грозило мне с каждым днем все большими опасностями.

Я лежал под тенью сохранившейся части стены ограды, блуждая взором по морю, как вдруг вздрогнул от прикосновения чего-холодного к моим ногам и, обернувшись, увидел тихохода, мигающего передо мною своими глазами.

Он уже давно утратил дар слова и быстроту походки, ого длинная шерсть день ото дня становилась гуще, а твердые когти — более согнутыми. Когда он увидел, что привлек мое внимание, то захрюкал как-то особенно, удалился немного в кусты и снова повернулся ко мне.

Сперва я не понял, но потом уразумел: он хотел, повидимому, чтобы я последовал за ним, что я и сделал, в конце концов, хотя медленно, так как было очень жарко. Когда мы добрались с ним до деревьев, тихоход взобрался на них, ибо ему легче было двигаться по свешивающимся с деревьев лианам, чем по земле.

Вдруг, на истоптанном месте, моим глазам представилась ужасная группа. Мой Сен-Бернар мертвым лежал на земле, а подле него на корточках сидела Гиена-Свинья, с наслаждением хрюкая и фыркая, и сжимала в ужасных когтях своих еще трепещущее тело противника. При моем приближении, чудовище подняло на меня свои сверкающие глаза и, закусив окровавленными зубами губы, грозно заворчало. Оно не оказалось ни испуганным, ни пристыженным, последние следы человечества исчезли в нем. Я сделал шаг вперед, остановился и вынул свой револьвер. Наконец-то, мы находились лицом к лицу.

Зверь не делал никакой попытки к бегству. Его шерсть ощетинилась, уши пригнулись, и весь он съежился. Я прицелился между глаз и выстрелил. В тот же момент чудовище громадным прыжком кинулось на меня и опрокинуло, как кеглю. Оно пыталось схватить своими безобразными когтями мою голову, но нерассчитанный прыжок унес его дальше, и я очутился как раз под всем его туловищем. К счастью, заряд попал в намеченное мною место, и чудовище испустило дух уже во время своего прыжка. С трудом освободившись из под его тяжелого тела, я поднялся, весь дрожа, и посмотрел на зверя, трепетавшего еще в последней агонии. Итак одной опасностью стало меньше; однако, это было только первое возвращение к своим прежним животным инстинктам из целого ряда других, которыя, по моему твердому убеждению, должны были произойти.

Я сжег оба трупа на куче хвороста. Теперь для меня стало ясна необходимость немедленно покинуть остров, так как моя гибель была не более как вопросом дня. За исключением одного или двух, все чудовища уже оставили овраг, чтобы устроить по своему вкусу берлоги среди чащи острова. Они редко бродили днем и большая часть из них спала от зари и до вечера, так что остров мог покачаться кому-нибудь из вновь прибывших на него пустынным. Ночью же воздух наполнялся их перекличками и воем. Мне пришла мысль о полном истреблении их — устроить западни и перерезать всех. Будь у меня в достаточном количестве патроны, я, ни минуты не колеблясь, принялся бы за истребление, зверей, так как кровожадных хищников оставалось не более двадцати, самые свирепые были уже убиты. После смерти моего последнего друга Человека-Собаки, я усвоил себе привычку в большей ни меньшей степени спать днем, чтобы ночью быть настороже. В моей хижине среди развалин ограды входное отверстие было настолько сужено мною, что в него нельзя было попасть, не производя значительного шума. Чудовища, к тому же, позабыли разводить огонь, и ими овладевала боязнь при виде пламени. Еще раз принялся я со страстью собирать и связывать колья и сучья для плота, на котором мог бы бежать, но встретил тысячу затруднений.

Во время прохождения мною учебного курса в заведениях еще не введена была система Слойда, и неловкость моих рук сказывалась на каждом шагу. Однако, так или иначе, после многих усилий мне удалось привести свое дело к концу, и на этот раз я особенно позаботился о прочности плота. Меня сильно смущало то обстоятельство, что мне придется плыть по редко посещаемым водам. Я попробовал изготовить себе немного глиняной посуды, но почва острова не содержала в себе глины. Напрягая все свои способности ума и стараясь разрешить последнюю задачу, я обошел остров со всех сторон, но без успеха. По временам на меня нападали припадки бешенства, и в такие минуты возбуждения я бесцельно рубил топором ни в чем неповинные пальмы.

Наступил ужасный день, проведенный мною в каком-то экстазе. На юго-западе показался парус как бы небольшой шкуны. Я немедленно развел громадный костер из хвороста, услышал грозное рычание и заметил блеснувшие белизной зубы животных, — невыразимый ужас овладел мною. Я повернулся спиною к ним, поднял парус и стал грести в открытое море, не смея вернуться.

Всю ночь продержался я между островом и рифами, затем, утром добрался до устья речки и наполнил пресной водою боченок, найденный в шлюпке. Потом, с терпением, на какое только был способен, я набрал некоторое количество плодов, подстерег и последними тремя зарядами убил двух кроликов… Во время моего отсутствия, из боязни к чудовищам, лодка оставалась привязанной к острому подводному рифу.

Вечером я уехал с острова; небольшой юго-западный ветерок гнал мою лодку, и она медленно подвигалась вперед в открытое море. Остров, по мере моего удаления от него, уменьшался все более и более, и, наконец, одни только спиральные струйки дыма вулкана на фоне неба, залитого лучами заката, выдавали его присутствие.

Так блуждал я по морю в продолжение трех дней, расходуя с чрезвычайною бережливостью еду и воду.

На третий меня меня приняли на бриг, который шел из Азии в Сан-Франциско; ни капитан, ни его помощник не хотели верить моей истории, думая, что мое долгое одиночество и постоянные страхи лишили меня рассудка.

Тогда, боясь, что того же мнения будут держаться и другие люди, я старался избегать рассказов о своих приключениях и решил совершенно не вспоминать о происшедшем со мною после кораблекрушения судна «Dame Alti`ere» и до того момента, когда я был взят на бриг, т. е. вычеркнуть из свой памяти целый год своих мытарств. Мне приходилось действовать с чрезвычайною осмотрительностью, чтобы не быть принятым за помешанного. Меня часто посещали воспоминания о Законе, о погибших двух моряках, о трупе в чаще камышей. Наконец, как ни мало естественным может показаться это, тем не менее, при мысли о возвращении в общество себе подобных, я, вместо рассчитываемой спокойной жизни и доверия среди людей, почувствовал в сильнейшей степени тот смутный страх, который беспрерывно мучил меня во время пребывания моего на острове.