Остров тетушки Каролины
Шрифт:
Все это промелькнуло перед Франтиком в какую-то долю секунды, и затем он уже ничего не видел, потому что огромная волна перекатилась через палубу и смыла его. Он очутился в чернильной тьме, среди бушующих волн, из его легких вылетали последние пузырьки воздуха. Судорожно вцепившись в обломок какого-то бревна, ослепленный, оглушенный, ждал он своей последней минуты.
Темень и ужас происходящего не дали ему возможности заметить тетушку Каролину, которая прошла в трех шагах от него. Она ступала твердо и решительно, волны и буря бессильно разбивались о ее грудь. Тетушка шла в свою каюту. Шла потому, что там, в клетке на стене, висел узник, беспомощная пташка, дрожавшая, наверное, от страха. О Франтике тетушка не думала. Она приняла его за мираж, обман зрения. Откуда бы он вдруг взялся на «Алькантаре»? Нет, это, конечно, ей померещилось. А вот птичка нуждалась в ее помощи.
Итак, тетушка стремилась к Маничку. Если им обоим суждено погибнуть, они погибнут вместе. Добравшись до своей каюты, она, держась за стену, сняла клетку.
– Маничек, – сказала тетушка нежно. – Не бойся…
Конечно, это были слова успокоительные, но, увы, несвоевременные. Потому что в этот момент новый страшный толчок потряс «Алькантару», пароход сначала поднялся носом вверх, а затем переломился пополам.
В три часа пополудни солнце выглянуло из-за туч. Море еще кипело пеной, но ураган уже летел по просторам Тихого океана за сто миль отсюда.
Франтик набрал воздуха, протер глаза и убедился, что жив. Руки его держатся за бревно и все члены целы. Вокруг беспредельная водная равнина, над нею распростерлось небо, синее и улыбающееся, как будто ничего не случилось. От «Алькантары» не осталось и следа. Франтик, который сначала страшно обрадовался своему чудесному спасению, вдруг пришел в полное отчаяние. Один. Опять один. Пароход исчез, а с ним тетушка Каролина и последние остатки надежды еще хоть раз в жизни увидеть родной Браник. Он снова закрыл глаза. Ему не хотелось глядеть на свет, который так странно устроен, что солнце весело сияет в то время, когда гибнет человеческая жизнь.
Было тихо и тепло, умиротворением и покоем дышало все вокруг после страшной бури… А Франтик умирал… Волны покачивали бревно и шептали.
– Ты уже умер, ты уже умер, – прожурчала одна.
– Нет еще, нет еще, – говорила другая. – Ты лежишь в колыбели, мама укачивает тебя, баю-бай… баю-бай…
И Франтик вдруг понял, что смерть прекрасна. Он уснет, легко покачиваясь на волнах, как маленький засыпал в колыбели у печки… Поэтому он рассердился, когда какой-то грубый бас прервал его приятное забытье;
– Эге, что это такое? Пан Гопкинс, подайте мне сюда багор, вон на том торчке, кажется, еще кто-то есть!
«Не разожму век! – сказал себе Франтик. – Я умер и хочу покоя». Но все же разжал их. Человек вынужден реагировать, когда чувствует, как что-то твердое и острое хватает его за штаны и поднимает вверх. Франтик открыл глаза как раз в ту минуту, когда проплывал по воздуху мимо чего-то, как две капли воды походившего на нос корабля. И то, что он увидел на потемневших от ветров и непогоды досках, окончательно пробудило его к жизни. Красивыми синими и белыми буквами на досках было выведено: «Святая Лючия».
А затем он очутился наверху, на палубе, и с изумлением увидел мужчину, объемы которого ничем не отличались от объемов тетушки Каролины. Из уст мужчины вылетали странные, по большей части непонятные звуки – такие издавал дядюшка Бонифаций, когда его душевное равновесие было нарушено. Только спустя продолжительное время он несколько успокоился и воскликнул:
– Тысяча моржей, откуда ты взялся, Франтишек?
– А ты откуда, дядюшка? – с таким же жгучим любопытством спросил Франтик.
– Я нахожусь на своем корабле, – ответил дядюшка Бонифаций, несколько задетый. – А тебе следует сидеть дома в Бранике, а не…
Казалось, дядюшка Бонифаций намерен продолжать свою укоризненную речь, как вдруг рука его юркнула в карман пиджака, выхватила оттуда огромную подзорную трубу и приложила к глазу. Дядюшка молчал, Франтик видел, как его брови начинают подниматься, а глаз, прижатый к стеклу, все больше вылезает из орбиты.
– А ведь это Каролина, – произнес он наконец, и руки его бессильно опустились. – Тысяча моржей!..
Франтик вырвал у дядюшки подзорную трубу и навел ее на горизонт. Да, так оно и есть. На чем-то, слабо напоминающем плот, стояла мощная женская фигура; даже на большом расстоянии можно было рассмотреть, что буря не разлучила ее с праздничной шляпой. В руке она держала клетку.
– Мы должны ее немедленно спасти! – крикнул Франтик. – Мне необходимо передать тетушке одну вещь. Я из-за этого еду за ней от самого Браника!
– Передать?.. Что ты болтаешь, Франтишек? Рехнулся, что ли? Ну зачем она тебе понадобилась?
– Тетушке нельзя ехать на остров Бимхо!
– Да ведь она туда и не собирается, – удивился дядюшка. – Остров Бимхо немного дальше, видишь, вон там, налево на горизонте. А это остров Бамхо.
– Дядюшка! – обрадовался Франтик. – Это правда?
– Ну да. А почему, тысяча моржей…
– Потому что на острове Бимхо восстание людоедов. А телеграмма пришла, когда тетушка уже уехала. Вот я за ней и отправился вдогонку, сначала в Триест, потом на теплоход, но меня поймали и… что с вами, дядюшка?
– Ничего, – глухо проговорил дядя Бонифаций. – Только на острове Бимхо нет никаких людоедов. Зато их полно на том проклятом острове, куда направляется бедная Каролина.
Франтик ахнул. И тут же принялся теребить дядю:
– Так догоним ее! Скорей! Чего же ты ждешь, дядюшка?..
Но дядюшка Бонифаций не двигался. Он молча показал рукой вокруг себя. Палуба «Святой Лючии» была пуста: вместо двух мачт торчали на фоне неба лишь жалкие обрубки.
– Вот оно какое дело, – сказал дядюшка, и на лбу его выступили капли пота. – Течение гонит нас в обратную сторону.
Часом позже вокруг «Святой Лючии» не было ничего, кроме беспредельной глади океана.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ,
в ней говорится о том, что тетушка решила разводить фуксии
Тетушке Каролине до сих пор не доводилось пережить или видеть ураган. Правда, в одно воскресенье, лет двадцать тому назад, когда она с покойным Арноштом каталась на лодке под Злиховом, надвинулась гроза и ветром унесло соломенную шляпу Арношта, а у тетушки вывернуло наизнанку зонтик и даже сломало в нем три спицы. Однако с ураганом, бушевавшим теперь вокруг, все это не шло ни в какое сравнение.
До той минуты, пока «Алькантара» не наскочила на подводную скалу и не переломилась на две части, тетушка смотрела на положение дел оптимистически. Конечно, было не очень приятно глядеть, как волны перекатываются через палубу, смывая в море людей с неустойчивым характером, как в воздухе летают реи и разная мебель; приходилось все время глядеть в оба, чтобы тебя не покалечило, а главное – ее платье с оранжевыми горошинами в один миг промокло и облепило тело. Обнаружив это неприятное обстоятельство, тетушка очень сконфузилась: она была застенчива и не любила хвастать своими прелестями. Даже перед Арноштом. Испугавшись, как бы ее не застал кто-нибудь в таком виде, она попробовала спрятаться под стойкой бара. К сожалению, там уже сидел, скорчившись, официант, и хотя на голову его было нахлобучено серебряное ведерко, она не могла чувствовать себя спокойно. Вдруг он снимет ведерко, как тогда быть?