Чтение онлайн

— Я в последний раз прошу Вас обратиться к властям. Признаться в своих преступлениях. Это Ваш последний шанс.

— Или что?

Я не отвечаю, мой разум уже поглощен всплывшей у меня в сознании сценой.

Я падаю на колени и, потянувшись к моей маленькой Изабелле, тащу по простыням ее хрупкое и безжизненное тело. За ней тянется кровавый след, и когда я прижимаю ее к груди и заключаю в объятия, меня захлёстывает новая волна страдания. Я провожу дрожащей рукой по ее будто спящему лицу, по нежным прядям волос, прилипшим к вискам от попавшей на них крови.

Раздается скрип, и мои мысли прерывает щелчок двери. Вскочив на ноги, я толкаю дверь исповедальни и тут же с кем-то сталкиваюсь. Не с мужчиной, который последние двадцать минут испытывал мою совесть, а с женщиной. Она стройная и гибкая. И мне приходится ее ловить, чтобы она не рухнула на пол от нашего столкновения. Я хватаю ее за плечи, чтобы удержать на месте.

Женщина тяжело дышит, и на одну короткую секунду мои глаза останавливаются на выделяющихся на её бледном лице красных губах и черном закрытом платье.

— О, мой... простите, святой отец.

Сделав шаг назад, она высвобождается из моих объятий и поправляет свое облегающее платье.

Бросив взгляд на дверь, я замечаю ковыляющего из церкви мужчину. На нем ярко-синяя футболка с желтым логотипом, но я никак не могу разобрать, что это такое, возможно, название компании.

— Извините, я на минутку. Сейчас вернусь.

— Святой отец, я на самом деле…

— Одну минуту, пожалуйста. Обещаю, я скоро вернусь.

Я бегу за мужчиной. Распахнув дверь церкви, я выхожу на сухой летний воздух, от которого у меня тут же перехватывает дыхание, и спускаюсь по лестнице на тротуар. Солнце прячется за соседние здания, и наступающие сумерки затмевают то немногое, что осталось от дневного света. Оглядывая горстку слоняющихся по улице людей, я ищу глазами седые волосы и синюю футболку — все что успел заметить, когда он выходил из церкви. Зайдя за угол, я вижу невозмутимо стоящий дом приходского священника. Тишину нарушает лишь приглушенный гул проносящихся по улице машин.

При приближении молодого парня лет семнадцати я останавливаюсь.

— Вы не видели тут пожилого мужчину? С седыми волосами и в голубой футболке?

Парень мотает головой.

— Не-а, — говорит он, даже не замедлив шаг, и, проходя мимо, задевает меня плечом. — Извините.

Я пристально оглядываю каждого прохожего. У кирпичной стены круглосуточного магазина стоит женщина в короткой юбке и майке на тонких бретельках, вне всяких сомнений проститутка. Возле табачной лавки разговаривают двое стариков, ни один из них не одет в синюю футболку. Еще одна женщина переходит парковку с двумя малышами. Ребенка постарше она бранит за то, что он выбежал впереди неё, а младенца несёт, подперев бедром. Вокруг около дюжины лиц, и ни одно из них не кажется способным на то зверство, о котором я услышал всего несколько минут назад.

Он ушел. По улицам Лос-Анджелеса разгуливает убийца. Волк среди стада.

И я его отпустил.

Беспокойно сжимая вспотевшими руками ткань платья, я жду у исповедальни. В церкви я всегда немного нервничаю, за исключением нескольких случаев, когда мне удавалось забить себе целую скамью в самом конце, но исповедальня — это нечто совершенно другое. Эта старинная и изысканно украшенная кабинка, вклинившаяся между двумя белыми колоннами с винтовой резьбой, напоминает мне какую-то средневековую камеру пыток, маленькую и тесную. Клаустрофобную.

К тому же это усугубляется тем, что со дня моей последней исповеди прошло... изрядное время, и груз, который мне нужно снять с души, значительно тяжелее, чем в прошлый раз, когда я имела дело со священником.

Должна заметить, что он не был таким привлекательным, как отец Дэймон, но я отвлеклась.

Я здесь только ради своей бабушки, которая воспитывала меня последние двадцать девять лет и в свой День рожденья, помимо прочих ужасных манипуляций, просила, чтобы я исповедовалась в грехах. Думаю, это часть её убеждения, что необходимо уладить всё свое дерьмо перед роковой встречей с чуваком на небесах. Она еще даже не умерла, так что я не совсем понимаю, к чему такая спешка.

Не то чтобы бабуля с самого начала была такой уж религиозной. Когда я была маленькой, она как-никак управляла своего рода реабилитационным центром для лишившихся жилья проституток, и именно так и познакомилась с моей мамой, которая попала к ней в семнадцать лет. Как я поняла, ее сын (мой отец) в юности проводил больше времени дома, чем на футбольном поле. В итоге он оказался по самые яйца в одной из ее «заблудших овец», и поскольку технически я была четвертой беременностью своей мамы, если считать два её выкидыша и ранний аборт, она решила назвать меня Айви. IV. Четыре. (В английском имя Айви (Ivy) напоминает число IV — Прим. пер.) Знаю, тупо, но это даже близко не описывает то, в какой бардак превратилась с тех пор моя жизнь.

Вот почему мое сердце колотится у меня в грудной клетке словно стая отстукивающих чечетку шимпанзе.

Такая настойчивость моей бабушки связана не столько с моей душой, сколько с ее собственной совестью, потому что она оказалась единственной, кто посвящен в мою самую темную и страшную тайну. В тайну, которая в значительной степени разрушила мою жизнь и, если о ней узнает кто-то еще, меня могут упечь в тюрьму. Я не совсем уверена, что могу доверить её такому человеку, как отец Дэймон.

Однако тяжесть этой тайны невыносима, и давит на меня каждый день. Моя бабушка говорит, что мне необходимо освободиться от этого зла, иначе оно разорвет меня изнутри, потому что каждый день я чувствую себя предателем за то, что это сошло мне с рук. Чувствую, что не заслуживаю своей свободы, даже если с той самой ночи, когда это произошло, я по сути ее лишилась.

Входная дверь распахивается и в церковь, словно темная грозовая туча, врывается должно быть самый красивый священник в Лос-Анджелесе. Поверх черной пасторской рубашки и слаксов вокруг него развевается стола. (Стола — элемент литургического облачения католического клирика. Шелковая лента 5-10 см в ширину и около 2 метров в длину с нашитыми на концах и в середине крестами. Епископ и священник надевают столу на шею таким образом, чтобы концы ее спускались до колен на одном уровне — Прим. пер.). Даже в разгар лета он носит рубашку с длинными рукавами, которая туго обтягивает его мускулистые руки. Закатанные до локтей рукава обнажают внушительный рисунок выступающих на предплечьях вен. С этими его темными глазами и задумчивым выражением лица он совсем не похож на священника. Он ничем не отличается от других грешников города ангелов.

— Простите, — говорит он, приблизившись ко мне и потирая рукой подбородок.

Очередной брошенный на дверь взгляд говорит мне о том, что он чем-то обеспокоен. Но за последний месяц, с тех пор, как состояние Mamie ухудшилось, я приходила в церковь несколько раз, и уже поняла, что на его лице всегда маска озабоченности. Некоторые прихожане даже называют его отцом Хитклиффом — ласково, конечно, поскольку, несмотря на его аскетическую задумчивость, все они, похоже, души не чают в этом человеке. (Mamie (франц.) — бабушка. Хитклифф — главный действующий персонаж романа Эмили Бронте «Грозовой перевал». Мрачный, нелюдимый герой, всепоглощающие страсти которого разрушают его самого и людей вокруг. — Прим. пер.)

— Вы после исповеди всегда гоняетесь за своими кающимися, или…?

Еще раз скользнув на дверь, его взгляд обрушивается на меня, словно гроза. Если отбросить его несомненную привлекательность, внешний вид отца Дэймона внушительный, устрашающий, словно он так или иначе запихнет в вас Бога и заставит Его проглотить. Суровый изгиб его бровей придает обычно сердитое выражение глубоким проницательным карим глазам — глазам, в которых нет и следа покоя и утешения.