Чтение онлайн

— Я не хотел с Вами сталкиваться, — отец Дэймон игнорирует мое предыдущее замечание, что, в принципе, нормально, но, конечно же, не дает мне почувствовать себя непринужденно, прежде чем войти с ним в эту кабинку. — Давайте к делу.

От входа в исповедальню меня удерживает не промелькнувшая в его голосе апатия, а стойкое ощущение, что его что-то тревожит. Когда он исчезает за дверью, я ещё некоторое время смотрю ему вслед, мысленно продираясь сквозь путаницу проносящихся у меня в голове слов.

Оказавшись внутри кабинки, я опускаюсь на колени перед решетчатой перегородкой. Силуэт священника действует на меня не менее устрашающе, чем его лицо, которое я видела несколько мгновений назад. После нескольких секунд безмолвных раздумий я осеняю себя крестным знамением.

— Благословите меня, отец, ибо я согрешила.

Повисает пауза. Я зажмуриваюсь и глубоко дышу через нос, чтобы успокоить своё бешено колотящееся сердце.

— Когда Вы в последний раз исповедовались?

Здесь его голос кажется глуше, или, может, это у меня просто заложило уши от напряжения и давящих на меня стен.

— Очень давно.

У меня в голове все кружится, и я зажмуриваюсь ещё сильнее, пытаясь остановить этот круговорот. Снова открыв глаза, я вижу, как за перегородкой его темная фигура склонилась к коленям, обхватив руками голову, и внезапно весь гудящий у меня в черепе шум стихает.

— Все в порядке, святой отец?

— Да.

Его неясный силуэт выпрямляется, и он сдержанно произносит:

— Продолжайте.

Продолжайте. Это как раз то, что сказал бы судья. И представив, как сижу в зале, полном людей, которые с осуждением во взгляде вслушиваются в каждое мое слово, в каждую фразу, я ощущаю в груди холодную пустоту. К горлу подступает тошнота, и не успеваю я сдержаться, как из меня потоком вырывается рвота и выплескивается на скамью для коленопреклонения. Я вытягиваю руку, чтобы не упасть, и случайно толкаю дверь исповедальни. В кабинку тут же врывается свет, и я вижу на деревянной поверхности маленькие кусочки перца и салата, украшающие ее множеством отвратительных цветов. Вот черт.

Первая мысль, что приходит в голову: у меня в сумочке не найдётся столько салфеток, чтобы это убрать.

Вторая мысль… Я понятия не имею, что там за вторая мысль, поскольку слишком занята поиском салфеток, роясь во всем этом хламе, которым никогда не пользуюсь.

— Вы в порядке?

Голос отца Дэймона — это отдаленное эхо, словно предупреждение о том, с чем мне придется столкнуться, как только мой мозг очнется от шока и осознает всю унизительность ситуации.

— Я не могу… найти… у меня нет салфеток. Черт возьми! — я хлопаю по губам тыльной стороной ладони и морщусь от произнесенного ругательства. — Простите.... Простите, святой отец.

С меня хватит. Я не только осквернила исповедальню дурацким недавно съеденным салатом, но и тупо выругалась перед священником. Схватив сумочку, я встаю с колен и, словно опьянев от охватившей меня нервозности, спотыкаясь, пячусь из кабинки, перед которой уже стоит он.

— Простите, я… я просто.... я все уберу.

— Нет-нет. Мы об этом позаботимся.

— Серьезно, если у вас есть бумажные полотенца и немного... чистящего средства, я всё сделаю.

Слова на автомате слетают у меня с губ, а я даже не могу посмотреть ему в глаза. Вместо этого я оглядываюсь на стекающее на пол месиво, от вида которого меня снова начинает мутить.

— Все в порядке. Такое уже случалось.

— Это Вы так говорите. Я ни в коем случае не называю Вас лжецом, вовсе нет. Я знаю, что священники не лгут, — на глаза наворачиваются слезы, и не только из-за этого смехотворно неловкого момента, но и из-за перенесенного стресса, и я вдруг жалею, что дала обещание Mamie.

— Я... я просто…

— Если это я сказал или сделал что-то такое, что Вас смутило..., — хотя голос отца Дэймона стал менее суровым и раздраженным, его брови по-прежнему нахмурены. — Прошу прощения, у меня сегодня выдался тяжелый вечер.

Я ничего на это не отвечаю, не сомневаясь в том, что окончательно испортила ему вечер, который он хотел бы поскорее забыть. Вот до чего я докатилась. Как бы то ни было, кислая вонь из исповедальни служит постоянным напоминанием о том, что после сегодняшнего вечера я, скорее всего, никогда больше не заговорю с этим священником.

— Не хотите об этом поговорить? Вы можете зайти ко мне в кабинет.

Серьезно? Наверняка, крепко стиснутые челюсти, пылающие щеки и тот факт, что я не в силах даже взгляд поднять выше его пасторского воротничка, наводят на некоторые мысли о том, что я скорее запрусь в этой исповедальне с кусками салата и прочим дерьмом и там умру.

— Вы ничего не сделали и не сказали. Извините, мне надо идти, — я закидываю на плечо сумочку и быстро шагаю к выходу.

— Подождите! — окликает он меня сзади, но я ни за что не останавливаюсь, как бы ужасно себя ни чувствовала.

Я толкаю дверь и клянусь никогда больше не возвращаться в эту проклятую церковь.

Мой единственный выходной. Мой единственный, бл*дь, выходной, и как я его провожу? Не потягивая вино на крыше, не уютно устроившись в постели с книгой, как планировала. Нет, я трачу этот вечер на то, чтобы наблевать в тесной исповедальне наедине с одним из самых горячих священников, какие когда-либо появлялись в рядах духовенства.

Обхватив пальцами ремешок сумочки, я откидываю голову и прислоняюсь к стене. Поезд метро гудит, сейчас в нём уже не так многолюдно, как днем, когда я с дуру поехала через весь город в церковь. Только пожилая женщина с темными волосами и смуглой морщинистой кожей сидит и смотрит на меня через проход. Я ненавижу общественный транспорт, но такова жизнь, когда у тебя ни гроша за душой. Практически вся моя зарплата уходит на счета, а то немногое, что остается, я откладываю на поездку всей моей жизни, которую планировала с четырнадцати лет — в Париж, где родилась моя бабушка. Не знаю, поеду ли я туда когда-нибудь, при том, что цена за аренду выше, чем яйца у жирафа.

Поезд останавливается на Вест Экспо и Саус-Вестерн Авеню, где я спускаюсь по лестнице и выхожу на тротуар. Оказавшись на твердой земле, я вытаскиваю сигарету из лежащей у меня в сумочке пачки «Кул» и закуриваю. Зажав в кулаке ключи от квартиры, я опускаю голову и иду через квартал к старому, построенному в 1920-х годах зданию в испанском колониальном стиле с густым, опутавшим половину фасада покровом из зеленых лиан. В этот поздний вечер в квартале довольно тихо, но только на прошлой неделе миссис Джексон рассказывала мне, как кто-то под дулом пистолета пытался отобрать у нее машину. Мне давно известно, что бандитом может быть кто угодно, поэтому, когда я одна, то не доверяю никому.

Украшенная орнаментом парадная дверь виллы «Эрмоса», как всегда освещена. Я отбрасываю сигарету и, поспешив внутрь, пробегаю два лестничных пролета до своей квартиры. До моего убежища. Единственного в мире места, где я чувствую себя в безопасности и всем довольна.

Оказавшись у своей двери, я поворачиваю замок, но тут чувствую легкое прикосновение к моему плечу. С губ тут же срывается крик, и, обернувшись, я вижу стоящую позади меня миссис Гарсия.

— Айби... этот мужчина сегодня опядь приходил к твоей двери. Я сказала ему, что ты ушла, но он ответил мне, что вернётся, — сильный филиппинский акцент еще больше подчеркивает ее слова; миссис Гарсия предупреждающе приподнимает брови и засовывает руку в пакет с чипсами. — Он чуть не выломал дверь, и, если бы он это сделал, я бы вызвала полицию.