От царскосельских лип: Поэзия и проза
Шрифт:
Привольем пахнет дикий мед…
1934
Ленинград
Надпись на книге
Что отдал – то твое.
1930-е годы
Все ушли, и никто не вернулся…
1930-е годы
Заклинание
15 апреля 1936
Анна Андреевна приехала. Она остановилась у С. А. Толстой-Есениной… Я ее пошла провожать от Мандельштамов. Мы зашли в дом, остались одни в комнате, отведенной Анне Андреевне. Она прилегла на диван, потом сама предложила мне написать какие-нибудь свои стихи (в первый раз за все время нашего знакомства). Ну, что вы хотите?» Я попросила «Музу», «Если плещется лунная жуть…» и «От тебя я сердце скрыла…». Она вырвала лист из альбома и на трех его страницах написала карандашом эти три стихотворения, пометив «Переписано 19 июля 1937 года. Москва». «А на четвертой странице я напишу вам вот что, – предложила она. Это было «Заклинание». Я не знала этого стихотворения. Она поставила дату «15 апреля 1936 года» и объяснила: «Это пятидесятилетие Гумилева».
Эмма Герштейн. Мемуары
Последний тост
27 июня 1934
Шереметевский дом
МЫ НИ ЕДИНОГО УДАРА НЕ ОТКЛОНИЛИ ОТ СЕБЯ
Нет, это не я, это кто-то другой страдает…
1939
…Вокруг бушует первый слой рев «олюционной» молодежи, «с законной гордостью» ожидающий великого поэта из своей среды. Гибнет Есенин, начинает гибнуть Маяковский, полузапрещен и обречен Мандельштам, пишет худшее из всего, что он сделал (поэмы), Пастернак, умирает уже забытый Сологуб (1927 г.), уезжают Марина и Ходасевич. Так проходит десять лет. И принявшая опыт этих лет – страха, скуки, пустоты, смертного одиночества – в 1936 я снова начинаю писать, но почерк у меня изменился, но голос уже звучит по-другому. А жизнь приводит под уздцы такого Пегаса, кот «орый» чем-то напоминает апокалипсического Бледного Коня или Черного Коня из тогда еще не рожденных стихов…
Возврата к первой манере не может быть. Что лучше, что хуже – судить не мне. 1940 – апогей. Стихи звучали непрерывно, наступая на пятки друг другу, торопясь и задыхаясь: разные и иногда, наверно, плохие.
15 марта 63
Анна Ахматова.
Из «Записных книжек»
Зачем вы отравили воду…
1935
С этого стихотворения в творчестве Ахматовой начинается новая суровая эпоха: каждая строка – вызов року и приговор палачам.
За такую скоморошину…
1937
Каждое стихотворение заучивается наизусть, прячется в подвал памяти, а рукописи сжигаются, ведь за каждую, если она станет известна «секретарю», то есть Генеральному секретарю ВКП(б) Иосифу Сталину, автору антисоветских стихов угрожает расстрел («свинцовая горошина»). И тем не менее молчать – молча «выть»! – Анна Ахматова больше не может.
Ах! – где те острова…
1930-е годы
Лев Николаевич Гумилев.
Впервые Льва Гумилева взяли в 33-м. Но сразу же выпустили. Анна Андреевна на радостях даже позволила себе поездку в Москву. К Осипу Мандельштаму и его жене Надежде Яковлевне на новоселье и словно бы принесла в этот дом беду: в день ее приезда в Москву О. Э. Мандельштама арестовали. Позднее Анна Ахматова скажет об этом своем свойстве так: «А я иду – за мной беда…»
О. Э. Мандельштам.
13 мая 1934 года… после града телеграмм и телефонных звонков, я приехала к Мандельштамам из Ленинграда… Мы все были тогда такими бедными, что, для того чтобы купить билет обратно, я взяла с собой… статуэтку (работы Данько, мой портрет 1924 г.) для продажи. (Их купила С. Толстая для музея Союза писателей.) Ордер на арест был подписан самим Ягодой. Обыск продолжался всю ночь. Искали стихи, ходили по выброшенным из сундучка рукописям. Мы все сидели в одной комнате. Было очень тихо. За стеной у Кирсанова играла гавайская гитара. Следователь при мне нашел «Волка» [37] и показал О. Э. Он молча кивнул. Прощаясь, поцеловал меня. Его увезли в семь утра. Было совсем светло…
37
«нашел «Волка» – имеется в виду стихотворение О. Э. Мандельштама 1931 г. «За гремучую доблесть грядущих веков…», где есть такая крамольная строфа:
Мне на плечи кидается век-волкодав,Но не волк я по крови своей.Запихай меня лучше, как шапку в рукав,Жаркой шубы сибирских степей.Однако искали чекисты не «Волка», а знаменитую сатиру на Сталина:
Мы живем под собою не чуя страны,Наши речи на десять шагов не слышны,А где хватит на полразговорца,Там припомнят кремлевского горца.Его толстые пальцы, как черви, жирны,А слова, как пудовые гири, верны.Тараканьи смеются усища,И сверкают его голенища…1933
Навестить Надю из мужчин пришел один Перец Маркиш…
Женщин приходило много. Мне запомнилось, что они были красивые и очень нарядные, в свежих весенних платьях: еще не тронутая бедствиями Сима Нарбут [38] , красавица «пленная турчанка», как мы ее прозвали, – жена Зенкевича; ясноокая, стройная и необыкновенно спокойная Нина Ольшевская [39] . А мы с Надей сидели в мятых вязанках, желтые и одеревеневшие…
В феврале 1936 года я была у Мандельштамов в Воронеже… Поразительно, что простор, широта, глубокое дыхание появилось в стихах Мандельштама именно в Воронеже, когда он был совсем не свободен.
38
Сима Нарбут – Серафима Густавовна Нарбут, жена поэта В. И. Нарбута, арестованного в 1936 году. О нем см. в примечании к стихотворению А. Ахматовой «Про стихи Нарбута».
39
Нина Ольшевская, по второму мужу Ардова, – актриса, приятельница Анны Ахматовой, мать известного актера Алексея Баталова, ее квартира в Москве на Б. Ордынке в послевоенные годы станет для Анны Ахматовой вторым домом.