Чтение онлайн

Посвятив первую книгу «Застольных бесед» Тосканелли, Альберти пишет ему: «Ты, мой дорогой Пдоло, лечишь тела больных горькими и тошнотворными лекарствами, я же в этих моих сочинениях стремлюсь излечить болезни духа шуткой и смехом»{324}. Впрочем, Альберти намеревался исцелить человечество не смехом, а язвительной сатирой. Недаром «Мом», напечатанный в 1520 г. и до этого малоизвестный в Европе, близок по характеру «Похвале глупости» Эразма Роттердамского. Альберти пишет Паоло, что следует приучиться терпеливо переносить удары судьбы, если нельзя одержать верх над ней с помощью доблести. Представление о том, что человек — временами лишь игрушка в руках слепой судьбы, близко к концепции мыслителей XVI в. — Макьявелли и особенно Гвиччардини, полагавших, что не всегда людям удается благодаря своей доблести, смелости и упорству одолеть неблагоприятное стечение обстоятельств и воздействовать на ход событий.

Горечь сомнения, звучащая в некоторых трудах Альберти, а иногда даже полная утрата веры в людей — безумцев и лицемеров парадоксальным образом сочетается с оптимистическим звучанием других произведений гуманиста. Причину этого контрастного видения мира нельзя сводить к тягостным личным переживаниям, испытанным Альберти в юности. Мироощущение и мысль Альберти порой трагичны: он утрачивает свою уверенность во всемогуществе человеческого разума, будущее таит в себе угрозу чего-то неведомого, страшного, способного внезапно обрушиться на человека, каким бы стойким он ни был. Альберти временами ощущает невозможность находиться в том уравновешенном, безмятежно прекрасном мире, который создало воображение ранних гуманистов; может быть, он смутно чувствует несоответствие своих идеалов действительности: ему в меньшей мере присуща их счастливая способность не замечать дисгармонии между реальным миром и творимым гуманистами (и самим Альберти) мифом. Разлад, свойственный Альберти, не похож на душевное смятение Петрарки, лишь вступающего в новую эпоху. Это — скорее интуитивное предчувствие упадка Возрождения, который был, впрочем, пока далек; мир еще не обернулся для гуманистов своей трагической стороной, как это произойдет в период Позднего Возрождения и найдет свое выражение, к примеру, в творениях Микеланджело последних десятилетий его жизни. Отмеченная особенность мышления и мироощущения Альберти придает его произведениям особую глубину и напряженность.

Маттео Пальмиери записал: «1472 год. Леон-Баттиста Альберти, муж тонкого ума и редкой учености, умер в Риме, оставив превосходное сочинение об архитектуре»{325}. По мнению многих современников, он был «ученейшим, весьма красноречивым, по своему характеру прямодушным и щедрым, гордостью Флоренции и Италии, чей необычайный ум, божественный и всемогущий, достоин… восхваления и восхищения»{326}. С этой оценкой, если лишить ее характерных для того времени преувеличений, можно согласиться. Та роль, которую Альберти сыграл в истории итальянского Возрождения, обусловлена именно сочетанием его необычайно разносторонних талантов и гражданской направленностью его этики.

Эпилог

ЧЕЛОВЕК И ВСЕЛЕННАЯ

С 60–70-х годов XV столетия итальянский, и прежде всего флорентийский, гуманизм вступает в новую стадию развития. Вызвано это разнообразными причинами как внешнего, так и внутреннего характера. Прежде всего изменяется социальная и политическая обстановка. Республика Флоренции — главного оплота политических свобод — перерождается в синьорию. «Гражданский гуманизм» постепенно лишается основы, на которой он вырос. В творчестве отдельных мыслителей еще звучат характерные для него мотивы. Еще жив в 60-х годах Альберти; Аламанпо Ринуччиии в своих трудах призывает к активной жизни в обществе, политической деятельности, имеющей целью общее благо. Однако все отчетливее обнаруживается беспочвенность этих идей. Поэтому у многих гуманистов понятие деятельности, ее целей трансформируется: это уже не общественная деятельность, а только творческая — занятие наукой. Некоторые важные вопросы ренессансной философии либо были исчерпаны, либо утратили в изменившихся условиях свою актуальность. Вместе с тем перед гуманистической философией встают новые, более широкие проблемы, которые еще не могли ставить гуманисты предшествовавших поколений. Речь идет об основных проблемах бытия, о месте человека в космосе. Закономерно наступление следующего этапа в развитии гуманистической мысли — широкого философского обоснования гуманизма в плане онтологическом и дальнейшего возвеличения человека.

Средством этого возвеличения стала философия Платона, истолкованная в духе неоплатоников, с трудами которых Европу познакомили в XV в. византийские ученые и философы самой Италии, в том числе Марсилио Фичино (1433–1499).

В 1462 г. под покровительством Козимо Медичи сформировался кружок ученых, основателем и главой которого являлся. Фичино.

Марсилио Фичино, сын врача, поселившись после завершения медицинского образования во Флоренции, посвятил себя — по предложению Козимо Медичи — изучению платоновской философии и переводу на латинский язык трудов Платона и неоплатоников (Плотина, Прокла и др.). В вилле Кареджи (в окрестностях Флоренции), которую вскоре подарил ему Козимо, стала систематически собираться группа философов, поэтов, риторов, юристов, музыкантов, обсуждавших философские, литературные и политические вопросы. Подражая древним, члены кружка называли его Академией. Позднее, при Лоренцо Великолепном, этот кружок превратился в так называемую Платоновскую академию. Ее участники собирались то при дворе Лоренцо, то по-прежнему в Кареджи, то в Камальдоли, то во флорентийском соборе Санта Мария дель Фьоре, где Фичино читал лекции.

Идеалистическая философия Фичино, которую он сам называл «благочестивой философией» или «ученой религией», представляла собой своеобразный синтез платонизма и христианства. Однако само христианство у Фичино — это христианство беспредельно расширенное, включающее в себя все предшествующие религии и утратившее ортодоксальный характер. Фичино пишет, что по воле божественного провидения «благочестивая философия родилась некогда у персов с Зороастром и у древних египтян с Гермесом Трисмегистом{327}, вскармливалась далее у фракийцев с Орфеем… затем достигла расцвета у греков и италийцев с Пифагором и получила свою окончательную форму в Афинах у божественного Платона»{328}. Пифагор, Сократ и Платон являются, по убеждению Фичино, предтечами христианства. Некоторые античные философы, кончая Платоном, «окутывали святые тайны божественных истин покровом математических чисел и фигур или поэтическим вымыслом», для того чтобы к ним но имели доступа непосвященные. «Наконец, Плотин совлек с теологии эти покровы и первым и единственным… истолковал с помощью божественного света тайны древних»{329}.

Вера уже не может основываться на чудесах, полагает Фичино, она нуждается в философском рациональном обосновании. Платоновский Разум поможет укрепить основы христианской религии, пролагая ей путь к сердцам людей, и будет способствовать тому, что все народы признают ее истинной верой.

В своем главном труде «Платоновская теология о бессмертии души» Фичино изображает мир в духе платонизма. Этот мир представляет собой гармоничное целое. Высшей ступенью является бог. Он — первопричина всего сущего и в то же время включает в себя всю вселенную. Ниже бога — ангелы, или небесные Духи. Срединное положение во вселенной занимает человеческая душа. Опа двоякой, небесной и земной, природы, существует и в вечности, и во времени, находится между божественным и материальным началом. Поэтому душа может возноситься к богу. В то же время только душа, наделенная разумом, способна быть творческим и созидательным началом в телесном мире. Следующую ступень составляют качества, которые придают форму пассивному, низшему аморфному началу — телесности, простой первичной материи. Эта бесформенная материя «далее всего отстоит от творца и ближе всего к ничему»{330}. Таким образом, центральное место в мироздании принадлежит душе, являющейся связующим звеном, посредником между высшими и низшими субстанциями, по выражению Фичипо, «скрепой вселенной» (copula mundi). В комментарии на «Пир» Платона Фичино так рисует картину мира: «Божественная сила, все превосходящая, породив ангелов и души, тотчас же милосердно вливает в них, как в своих сыновей, сияние свое, в котором заключена плодоносная сила всего создаваемого. В ангелах и душах, как наиболее близких к божественной силе, она начертала гораздо более тщательно, чем в мире материи, строй и порядок всего мира. По этой причине та картина мира, которую мы видим, отчетливее всего сверкает в ангелах и душах. В них заключена форма каждой небесной сферы, солнца, луны и прочих светил, стихий, камней, деревьев, каждого из животных. Картины этого рода называются у платоников в ангелах прообразами и идеями, в душах — логосами (логос — разум. — М. А.) и понятиями, в материальном мире — формами и образами; ясные в материальном мире, они более ясны в душе и наиболее ясны в уме ангела. Таким образом, один лик божий сияет в трех по порядку расположенных зеркалах: в ангеле, в душе, в теле мира»{331}. В отличие от средневекового взгляда на человеческую природу как на нечто недостойное, орудие сатаны, Фичино и в ней видит частицу и отражение божества, получающую от него сияние и являющуюся частью гармоничного мироздания.

«Бог, оставаясь замкнутым в себе, вместе с тем находится везде». Материальная вселенная вращается вокруг него, чтобы воспринять бога каждой своей частицей. «Нет ничего другого, кроме всеобщей природы вещей, которая и является богом»{332}, — заявляет Фичино. У Фичино «не бог растворяется в мире, а скорее мир заключен в боге. И однако, пусть еще иерархически понятое, единство мира и бога свидетельствует о принципиально иной по сравнению с ортодоксальным креационизмом диалектической картине мира, исходящей из признания глубочайшей внутренней взаимосвязи природы и бога»{333}.

Бог является воплощением блага, добра, красоты, которые он изливает на вращающееся вокруг него: душу, природу, материю. Это неразрывное целое, состоящее из бесчисленного множества частиц, проникнуто любовью. Враждебность духа и плоти исчезает.

Незримый свет бога служит источником света, пронизывающего вселенную и проявляющегося в красоте, любви, тепле, которое «ведет свое происхождение от света». «Душа, воспламененная любовью, тем ярче светит, тем глубже видит и ощущает тем большее блаженство, чем сильнее она пылает». Счастье людей заключается в отдаче себя тому, кто олицетворяет высшую красоту, и путем полной самоотдачи люди вновь обретают себя. «Солнце притягивает к себе цветы и листья, луна движет водами и Марс — ветрами… Так каждого притягивает то, что доставляет ему радость»{334}.

Высшее счастье заключается в мистическом созерцании бога и слиянии с ним. Тем не менее — и это также отличает Марсилио Фичино от средневековых богословов — наслаждение красотой земного мира не отрицается, а признается ступенью на пути к высшему счастью. «Красота есть некая прелесть, живая и духовная, влитая сияющим лучом бога сначала в ангела, затем в души людей, в форумы тел и звуки, которая посредством разума, зрения и слуха движет и услаждает наши души, услаждая, влечет, и, увлекая, воспламеняет горящей любовью»{335}. Любовь, которая познает красоту мира, занимает, по Фичино, огромное место в жизни людей. Именно она дает душе человеческой возможность и силу воспарить ввысь, «превращает душу в бога»{336}. Но душа питает любовь и к телу, о котором она повседневно заботится. С помощью естественного света душа взирает на себя и тело, посредством сверхъестественного света, побуждаемая любовью (которую Фичино называет «божественным безумием»), она созерцает высшие ступени иерархии мироздания.

Фичиновская картина мира необыкновенно поэтична. Она полна возвышенной красоты. Мир находится в непрерывном движении. Участник Платоновской академии — поэт Анджело Полициано прославляет Фичино за возрождение платоновской философии: «Марсилио Фичино, флорентиец, чья кифара намного успешнее, чем [кифара] фракийца Орфея, вернула к жизни подлинную Эвридику, а именно — мудрость Платона»{337}.

Философия Фичино приводит его к гуманистической концепции высокого достоинства человека. Присутствие в человеке божественного начала возвышает его над животным. В душе человека заключено естественное влечение к бесконечному, что придает ему силу с помощью духа господствовать над телесными побуждениями и тем содействовать торжеству души. Фичино подразумевает под этим не аскетическое подавление естественной природы человека: он говорит о тесном родстве между его ощущениями и разумом. Однако разум он считает неизмеримо более высоким по сравнению с ощущениями: своими телесными нуждами человек в состоянии пренебречь, как это делал Диоген, ходивший зимой босиком по снегу.