Чтение онлайн

Согласно указу, приезжие в столице могли наниматься на работу на срок не более одного года. В Киото работников долгое время нанимали 2 февраля. В Эдо до 1668 года также ждали этой даты, а затем передвинули срок на 5 марта, и уже не меняли до конца правления бакуфу. К марту все должники обязаны были рассчитаться за оказанные услуги рисом прошлогоднего урожая и подвести черту перед началом нового финансового года, как сказали бы сегодня. Указ распространялся на всех неквалифицированных работников (носильщики, уборщики, прачки, кухонные работники и т. д.); обладателей специальных знаний и навыков (таких как ремесленники или врачи) он не касался.

Таким образом задолго до появления современной контрактной системы найма японцы ввели ее основные элементы на государственной службе и для регулирования временного найма во всех крупных городах страны. Причем годовой контракт заключался с работниками всех уровней и сословий, от удельных князей до городских прачек. Сложившаяся в эпоху Токугава система найма сумела пережить тектонические потрясения реформ Мэйдзи и сохранить свои основные черты. В ходе этих реформ начало года передвинули с начала марта на месяц вперед, и с тех пор Япония вот уже полтора столетия неизменно начинает новый финансовый, учебный, производственный и вообще какой угодно год (кроме календарного) не 1 января, а 1 апреля. Вероятно, свой вклад в поддержание токугавской традиции внесла и привычка любоваться сакурой, цветение которой волной прокатывается по стране с юго-запада на северо-восток именно в апреле. Словно говоря жителям Японских островов: зацвела сакура — пора начинать новую жизнь.

Но вернемся в XVII век. Растущая трудовая миграция обусловила появление рекрутинговых фирм (хитоядо, хиёдза). Они набирали иногородних, желающих подработать в столице на поденной основе, и становились их гарантами. Не бесплатно, конечно. С середины XVII до середины XVIII века цена этой услуги выросла с 20 до 48 медных мон [Судзуки, 2004], что говорит об умеренной инфляции и поступательном развитии токугавской экономики. Длительный наем неквалифицированных работников в принципе не поощрялся — во избежание установления между ними и хозяином сюзеренно-вассальных отношений, которые считались привилегией правящего сословия.

Татуированные поденщики. Источник: NC

Контроль в сфере трудовых отношений постоянно ужесточался. В 1653 году для поденных рабочих были введены специальные лицензии, в которых следовало указывать сословное происхождение. Поначалу лицензирование шло ни шатко, ни валко, но после грандиозного пожара 1657 года всех незарегистрированных поденщиков было велено выявить и примерно наказать. Спустя еще два года такую же систему лицензирования ввели и для торговцев вразнос. Ужесточение контроля над приехавшими на заработки преследовало единственную цель — снижение уровня преступности, в первую очередь числа поджогов, в которых часто оказывались замешаны совершенно не известные городским властям люди.

Затем правительство взялось за самих рекрутеров. Памятуя о том, что лучшая форма ответственности — групповая, все рекрутинговые фирмы в 1710 году объединили в профессиональную гильдию. В нее вошло около 400 человек. Гильдия просуществовала до конца правления Токугава. В 1840 году в японской столице трудилось более 35 тысяч только зарегистрированных приезжих.

В столице эти люди жили в окружении таких же провинциалов, не смешиваясь с аборигенами и сохраняя привычный уклад. На фоне роста числа приезжих, которых коренные эдосцы презрительно называли мукудори (деревенщина), и во многом по контрасту с ними в столице постепенно начал складываться образ коренного местного жителя, гордившегося географической близостью своего жилья к замку Эдо (сёгун но охидзамото — у сёгунского колена) и своей службой правителю. Этот образ полностью сложился примерно к середине XVIII века. Коренные жители столицы называли себя эдокко (дитя Эдо). Впервые это слово встречается в комедийной пьесе 1771 года “Столичный житель и в соломенных сандалиях гремит” (Эдокко но варадзи о хаку рангасиса), высмеивающей непоседливый и беспокойный характер людей, населяющих этот город. Это было время возвышения сановника Танума Окицугу, эпоха богатства и мздоимства на всех уровнях, время осознания того, что Восточная столица сравнялась с Западной и обрела новые культурно-психологические черты, не свойственные Киото и Осаки. Японский драматург Санто Кёдэн писал в 1787 году, что настоящий эдокко “воспитан в богатстве и роскоши, недолюбливает власть и обмывает новорожденного проточной водой” [23] . Этими качествами он и отличался от приезжавших на сёгунскую службу провинциальных самураев, а также переехавших в Эдо выходцев из других местностей.

Словом эдокко с гордостью называли себя те, кто родился и вырос в центральных районах столицы, прилегавших к замку сёгуна. Их высокомерное отношение к прочим горожанам опиралось на высокое происхождение и / или богатство родителей. Коренными эдосцами называли себя не только потомственные самураи, но также дети и внуки разбогатевших в столице купцов из Осаки или Исэ. А главные качества, которые помогли им добиться здесь успеха, со временем стали считаться отличительными чертами столичного жителя, которыми тот по праву гордился. “Неуемная натура” (ики) и “несгибаемый характер” (хари) — так называли эти качества сами эдосцы. Впрочем, по-настоящему гордиться, даже кичиться этими качествами эдосцы начали позднее, в начале XIX века, когда вокруг них сложились мифы и легенды, а история накопила достаточно примеров, которыми, слегка приукрасив, эти мифы можно было проиллюстрировать. Да и приезжие уже во втором-третьем поколении начинали считать себя коренными эдосцами и охотно эти легенды поддерживали.

Однако чем многочисленнее элита, тем она разборчивее. Со временем стали различать три категории эдокко: 1) самые что ни на есть коренные — те, у кого оба родителя появились на свет в Эдо; 2) “коренные наполовину” (мадара) — те, у кого столичным происхождением мог похвастаться только один из родителей; 3) “деревенские коренные” (инакакко), у которых оба родителя родились не в столице. В 1830-х годах эти категории уроженцев Эдо составляли соответственно 10, 30 и 60 %. Не обделенные чувством юмора жители Осаки замечали по этому поводу, что отличительные черты вообще всех осакцев присущи лишь горстке коренных эдосцев.

В эпоху Токугава японцы путешествовали пешком, верхом и в паланкине. Последний способ был самым удобным, поэтому уже в начале XVII века число паланкинов стало быстро расти. В кодексе “Букэ сёхатто” (1617) перечислялось, кто имеет право ими пользоваться: 1) элита воинского сословия (родственники Токугава, удельные князья и члены их семей, их ближайшие вассалы, император и придворная аристократия); 2) лица старше 50 лет; 3) лицензированные врачи и ученые мужи (инъёси); 4) больные. Самураям низшего и среднего звена, а также здоровым простолюдинам паланкины не полагались.

Однако уровень благосостояния подданных неуклонно повышался, одновременно росло и предложение транспортных услуг и количество паланкинов. Это стало особенно заметно в конце XVII века, в годы правления пятого сёгуна Цунаёси. Столица хаотично застраивалась, регулярно горела и вновь застраивалась. На узких улочках уже не помещались ездоки в паланкинах. Согласно нормам, проспекты Эдо должны были иметь в ширину 18 метров, а второстепенные улицы и переулки — 12,9 и 6 метров соответственно. Тесновато. Да и с точки зрения сословного порядка транспортное уподобление низших высшим подрывало устои, поэтому с ростом числа паланкинов власти боролись.

Паланкин жены пятого сёгуна Цунаёси

На пяти главных трактах за пределами столичной городской черты разрешалось передвигаться в наемных паланкинах, но в самом городе они были запрещены. Так же были организованы перевозки в Киото и Осаке. В указе 1665 года бакуфу напомнило хозяевам ближайших к городской черте постоялых дворов об их особой ответственности. В дальнейшем регламенты продолжали появляться с завидной регулярностью — они касались не только наказаний пассажиров, но даже внутреннего убранства паланкинов.

В 1694 году правительство позволило пользоваться наемными паланкинами в городах, но не всем — пожилым, больным и слабым (женщинам и детям). В указе специально оговаривались поездки в квартал удовольствий Ёсивара. В наемных паланкинах туда вообще нельзя было ездить, а тем, кто пользуется собственным транспортом, запрещалось опускать по пути бамбуковые шторки, чтобы было видно, кто в паланкине. Это были меры безопасности. Следует сказать, что хотя отдых в компании гейш был разрешен, афишировать эти развлечения люди не стремились. О носильщиках паланкинов в указе тоже не забыли. Обычно они поджидали клиентов перед главными мостами, ведущими в Ёсивара из разных районов города: сейчас точно так же такси выстраиваются в очередь у вокзалов и гостиниц — и точно так же почти всем мешают. В 1700 году в столице было около трех с половиной тысяч собственных и наемных паланкинов.