Шрифт:
...Право слово, стать героиней жизнеописаний в духе Плиния мне льстит. Похоже, в историю я вошла как мадам де Севиньи, и мои письма считают образцом эпистолярного жанра. Странно, как причудливо люди выбирают себе кумиров и образцов для подражания.
Для моих соотечественников я и осталась предательницей, что прискорбно. Но вот британки увлеклись мною не на шутку. С одной из такой, миссис Маккейб (если я правильно читаю), я и имела честь ознакомиться. Она написала за меня мои дневники -- мысль забавна! Мне поначалу это польстило весьма. Но потом я ознакомилась, что это за дневники... Миссис Маккейб утверждает, что так принято в той эпохе и в том круге, откуда она родом. Она также уверяет, что ей крайне жаль, в какое темное время я жила, с каким ограниченными людьми мне приходилось общаться, ведь в эпоху ее, писательницы, журналистки (о Боже, женщина не только писала в газеты и журналы, но и выступала на публике -- мне долго объясняла, что такое телевидение, но я смутно поняла эту идею: вроде бы как средство выступать на публике; а еще она была блогером -- это я тоже мало поняла: скорее всего, это еще один способ писать статьи), я бы могла быть даже канцлером. Я... "Вам бы не пришлось зависеть от ограниченного, не понимающего вас человека, каким был ваш муж", - говорила миссис Маккейб.
– "Вы бы сами были назначены послом... Ведь о том, что вы женщина, ваши современники сожалели еще при жизни". Потом мне рассказали, что в 20-21 веке нравы поменялись. Женщины равны мужчинам ("Но нам еще нужно много работать над этим", - добавила британка). Они могут избирать и быть избранными (а монархий почти не осталось, по крайней мере, не в Европе). Они могут участвовать в политике на равных. Развод -- дело обычное во всех классах, даже и аристократических (их, аристократов, осталось много меньше, но они все-таки есть). Достаточно одного судебного процесса -- и ты свободна. Даже можешь видеться с детьми -- и воспитывать их сама. Никто не будет подвергать себя осмеянию.
Госпожа Маккейб, вероятно, ожидала, что я позавидую ее современницам. И выскажу желание быть Yours in Sisterhood, как она озаглавила книгу. Я лишь расхохоталась ей в лицо. Кажется, она обиделась. Но у нас, в ином мире, другие представления о приличиях. Нам можно быть предельно откровенными. Как с собой, так и с другими.
При жизни я редко уважала своих сестер по полу -- если, конечно, речь не шла о королевах и представительницах правящих фамилий. С ними по большему счету неинтересно. Умных женщин, которые мне встречались, я могла бы перечислить на пальцах одной руки. Наверное, всеобщее образование и огромные права, которые в 20 веке даровало представительницам моего пола общество, должны бы увеличить общий ум в женщинах. Но вижу, что появляющиеся в нашем обществе дочери 20 века в среднем не стали более умны. Да, они, возможно, знают поболее. Но, в целом, свобода привела лишь к распущенности нравов. И меня возмущает, что авторы полагают, что я тоже отличалась раскрепощенностью и развратностью. Мои доброжелатели из 21 века удивительно совпали в этих мыслях с моими врагами из века 19! Но, естественно, в текущее время свобода нравов сделалась достоинством. Доказательством ума и свободолюбия. К тому же, скажу не без скромности -- в 21 веке моя внешность стала идеалом красоты. Я с изумлением читаю сентенции о том, какая я была красавица. Ведь нынешние ваши моды рассчитаны на таких, как я. Дамы, как я вижу издалека, стремительно худеют. Те, кто одарен когда-то желанной соблазнительностью богатых форм, в 21 веке считаются уродливо тучными и осмеиваются. Иногда к нам попадают девицы и дамы, умершие от последствий погони за модой. Бедняжки довели себя до полного истощения, чтобы казаться красивыми в глазах общества. Причины их смерти только доказывают, что даже полное равноправие и хорошее образование, к которым они имеют доступ, не делают женщин умнее.
Я не могу требовать от тех, кто писал про меня, доскональное знание всех обычаев и традиций моей страны и эпохи -- они же тогда не жили, а документальные свидетельства мало что могут поведать истинного. Мое письмо будет ответом на предположения обо мне, подчас слишком смелые и переходящие все грани приличий (да, особенно ваши, госпожа Маккейб!). И оно будет предельно откровенным.
Интересно, как причудливо складывается история! Обо многих тех, кого я знала и почитала важнее себя, позабыли. О других помнят до сих пор. Из наиболее близких людей мой брат Александр нынче стал почитаем. По ряду причин, он стал примером потомкам -- и его коллегам из 21 века, сплошь плебейского происхождения. Его аристократическая честь видится слишком невероятным явлением, особенно на таком посту, какой он занимал -- а после него занимали кровожадные палачи, достойные последователи "Комитета общественного спасения". Очень печально, что будущее, со всеми его свободами, достижениями прогресса, медицины, равенством, оказалось столь кровавым. Нравы не изменились, а наука придумала множество способов убийства -- наравне со способами продлить жизни. Тому доказательства -- бесчисленные жертвы войн, которые шли весь 20 век и продолжаются до сих пор.
Впрочем, все это крайне грустно. Перейду к рассказу о самой себе.
Люди знают, кто я такова. Все биографии начинаются с моего рождения. И потом дело доходит до моего замужества. Оно состоялось, когда мне было 14 лет. Да, госпожа Кромвелль, в России того времени этот возраст был слишком ранним! Мы не варвары. Но в моем случае это было особое положение. И можете поверить или нет. Я была влюблена в своего жениха; он того полностью заслуживал.
Влюбленность, замечу, - это не любовь. А мне было 14 лет. Кроме моей странной переписки с молодым человеком, за которого меня желала отдать моя несчастная мать -- больше дружеской, чем любовной, хотя я старательно переписывала фразы из романов и надписывала "Лети с приветом, вернись с ответом", мне было непонятно, что значит любить. Все, что я знала -- родительский дом, чуть-чуть - Двор императрицы и мой монастырь. Полный таких же девочек и классных дам. К слову, после монастыря я и убедилась, что большинство женщин все-таки не очень умно. Из мужчин я знала отца -- я была его любимым детищем, он предпочитал меня даже моим братьям -- и моих братьев, к которым до самого конца сохранила крайне теплые чувства.
Лестно читать предположения, что я и в том возрасте отличалась гениальностью, но, положа руку на сердце, мой интеллект мало отличался от интеллекта любой другой девочки в таком нежном возрасте. Я не делала блестящих успехов в учебе. Единственное, что мне давалось хорошо, без труда -- это музыка. Я спрашивала госпожу Маккейб, что учат девочки в ее пору. О Боже, химия, физика, биология, высшая математика! У нас и мужчины такого не учили! Я спросила: "А как же танцы? Музыка? Рисование? Рукоделие?" Мне ответили: "Этому учатся только по желанию". Представляю, как выглядят девицы! Никакого умения двигаться, подавать себя изящно, красиво одеваться и вести себя в приличном обществе -- зато могут решать логарифмические уравнения! И, что меня забавляет, это не дает им никаких преимуществ в отношениях с мужчинами. Те по-прежнему ценят красоту и уступчивость -- в массе своей. И умение слушать.
Возраст, когда я вышла из монастыря и стала Фрейлиной Императрицы, нынче считается глубоким детством -- при всех свободах того времени. Никого даже и не обвенчают ранее 18. Не примут на работу, на службу. В мое время в 14 лет люди начинали жить -- не все, конечно, но такие, как мы, служилые дворяне, практически все. Я вышла замуж -- мой брат начал службу. Мой муж поступил на действительную в 13 лет, и того раньше. Уже в зрелом возрасте я поняла, что такая спешка -- особенно в отношении мужчин -- прерывает формальное образование. Мой супруг признавался, что именно старинный остзейский обычай начинать службу с отрочества и помешал ему получить глубокие познания.
Итак, мою сестру Мари, на полтора старше меня самой, уже выдали замуж. Ее избранником сделался господин Шевич, кавалерийский генерал-лейтенант, человек почтенных лет, старше Мари на 30 лет. Мой отец был не вполне доволен таким выбором и очень не хотел, чтобы я, его любимая дочь, могла бы стать женой кого-то подобного. Императрица предлагала Аракчеева и даже очень убеждала, что он хороший муж, его строгость станет только достоинством, а жестокость его существует лишь в слухах и сплетнях, распускаемых завистниками.
Мой ум в первый раз проявился в том, что я не позволила императрице меня уболтать и убедить. Я пообещала, что утоплюсь, выпрыгну из окошка, приму яд, если стану его невестой. Тогда же я продемонстрировала свою решимость. Моя покровительница, впервые столкнувшись с дерзостью подобного рода, которую не встречала даже в дочерях своих, пошла на попятную. И, надо полагать, мой отец тоже с ней поговорил. К тому же, Аракчеев попал в опалу.
В октябре 1799 года меня представили человеку, под именем которого я оказалась известна. Этот человек незаслуженно облит грязью и насмешками авторов моего жизнеописания. Наш брак закончился ужасно. Наши враги -- о, у нас было немало врагов, как личных каждого, так и общих!
– любили говорить о том, что мой супруг -- несчастный рогоносец и "пустое место", а я -- властолюбивая стерва. В 21 веке властолюбивые стервы называются "свободными женщинами", а муж мой презираем за то, что он... был моим мужем.
Я его не знала. Из того, что мне говорили перед знакомством, я узнала, что он очень рано сделал карьеру. Что он богат. Что он из первых аристократов Остзейского края. Что он тезка моего отца (в этом мне виделся тогда знак). Я знала его мать, наперстницу императрицы Марии, воспитательницу великих княжон. Это была всеми уважаемая матрона, почтенная женщина, умная и очень строгих нравов, но не светская. Несмотря на доступ к сильным мира сего, постоянное присутствие при Дворе, богатство, она сохранила манеру бедных ливонских помещиц, так и не выучила французский, одевалась подчеркнуто мрачно, в вечный траур. Когда-то она была очень хороша собой, даже в пожилые годы это было заметно. Впрочем, своим детям она дала воспитание блестящее -- не столько с точки зрения формального образования, сколько с точки зрения приличий, чести, умения держать себя, быть comme il faut. И это несмотря на то, что после смерти супруга госпожа Шарлотта фон Ливен осталась без гроша в кармане, в самом бедственном положении! В минуты откровенности мой муж говорил, как им иногда приходилось ложиться спать впроголодь, по двое в одну постель, чтобы не замерзнуть, а он все детство донашивал одежду с плеча старших братьев. Бедность сделала моего мужа крайне расчетливым в обращении с деньгами. У нас никогда не было долгов. Он не допускал и чтобы я делала долги (у меня всегда был довольно скромный вкус по части одежды и украшений). Общие с братьями и сестрами вещи сделали его собственником. Это проявлялось и в наших отношениях. Он ревновал меня не потому, что любил меня, испытывал страсть, а потому что воспринимал меня как вещь. Которой, в общем-то, любил обладать. Соперник казался ему вором. Естественно, меня это унижало. К слову, я рада, что в 21 веке у женщин таких проблем меньше. Но мы по-другому и вообразить не могли.
Я знала сестру моего будущего мужа, Катрин фон Фитингоф. Она была замужем за сыном и наследником первого богача Риги, Бурхардтом фон Фитингофом. Это была очень красивая девушка, которую в свете прозвали "северной Авророй". К счастью, ее старший брат был на нее похож довольно сильно. Просто "прекрасный принц" из сказок. Совсем не Аракчеев. Хоть и ладил с императором. Тот любил его за выдержку и спокойствие. К слову, Бонси (как я его стала называть) обладал несомненным достоинством как для дипломата, так и для царедворца, довольно редко встречаемым -- он не прогибался под давлением, а чужой гнев оставлял его, по большему счету, равнодушным, а не пугал и не вызывал ответную ярость.
Итак, мой жених был всем, о чем могла мечтать девица столь юного возраста. К тому же, рано понявшая, что некрасива -- я была высокого роста, но при этом лишена какой-либо статности. У меня были жидкие волосы, слишком длинный нос, слишком большой рот, не слишком чистая кожа (к счастью, оказалось, что это временно). Груди у меня не было -- и, к сожалению, не только из-за моей тогдашней юности, такова я была от природы. Я сравнивала себя с другими, и видела, что проигрываю. Я понимала, что мой муж бы не обратил на меня никакого внимания, если бы ему в приказном порядке -- прямо как и мне -- не повелели бы взять меня в жены. Позже он признавался -- ему тогда совсем не хотелось жениться. Не на мне конкретно, а вообще ни на ком. И я еще в 14-летнем возрасте это понимала. Мой ум вновь проявился в том, что я быстро разгадала, что мой муж в меня не влюбился. На моей стороне был задор юности. Он же был уже искушен в свете, в любви. Он видел, что творится вокруг него. От меня и таких как я павловские порядки были скрыты плотной завесой приличий, страха. Я понимала, что происходит что-то не то -- ведь мои родители тоже подвергались опале, но император менял гнев на милость быстро. Вскоре милости закончились -- остался один гнев. Не вполне нравившаяся государю одежда, недостаточно почтительный взгляд, показавшееся дерзким слово -- и вы теряете все. Павел был благородным тираном. Он не напоминал тех деспотов 20 века, упивающихся кровью, выстраивающих целые лагеря смерти на руинах крепостей, которых боялись мы, мстящих не только преследуемым, но и их детям, супругам. Но неожиданность опалы, естественно, страшила. Мой муж был человеком храбрым и несгибаемым, это его спасло от опалы -- когда же призрак опалы пришел, то не стало и тирана, начались новые времена. Потом я узнала, почему его не пугал император с его гневом и капризами. Он перед этим видел вещи пострашнее. И знавал куда более страшных людей.