Чтение онлайн

Когда отец принимался за коньки, дети садились вокруг, с замиранием сердца наблюдая за таинством превращения простой деревяшки и металлической ленты в вожделенные коньки. А тем временем, орудуя ножом, ножницами по металлу или молотком, отец рассказывал истории, сказки, легенды, которых знал множество. Слушая его рассказы, извлеченные из исторических трудов, которыми он увлекался, он рассказывал о своем детстве, роде и несправедливости баев и манапов. Причём даже рассказывая известную историю или сказку, Кожомжар-ата всякий раз импровизировал, добавлял, присочинял что-нибудь свое, не назойливо воспитывая в сыновьях верность, благородство, доброту.

Эту же незабываемую школу воспитания позже прошли и внуки. Став дедом, он постоянно мастерил им шпаги и сабли, вырезал деревянные пистолеты и автоматы, и даже, шил им солдатскую форму. Так случилось, что старшим внуком стал мой сын Владимир. Пока мы учились в московских вузах, он с девятимесячного возраста до 4 лет оставался под присмотром дедушки и бабушки. Больше всего ему нравилось, когда дед читал «Дон Кихота» Сервантеса. Он часто просил Чон-ата почитать ему эту книгу. Кожомжар-ата доставал с полки книгу, не спеша надевал очки, удобно устраивался за столом, и начинал с расстановкой читать. При этом внук спрашивал у деда: «Ата, а как дон Кихот мог с копьем воевать с большой ветряной мельницей?» И дед подробно и терпеливо объяснял внуку, что часто в борьбе силы бывают неравные. Но если у человека, как у Дон Кихота, большое и неравнодушное сердце, если его возмущают зло и несправедливость, он смело вступает с ними в бой, даже если силы неравны. Проходило некоторое время, и внук снова просил деда почитать про Дон Кихота.

Лишь через несколько лет, когда в семье заметно улучшилось материальное положение, родители через службу «товары почтой» первым делом заказали всем троим старшим сыновьям настоящие коньки. Мальчишки их называли дутышами, за их дутую форму. Они считались самыми, говоря современным языком, крутыми коньками. Мы их крепили тонкими верёвками к кирзовым сапогам или валенкам, задники валенок прорезались и нам задавали трепку, иногда, неизвестными путями, к нам попадали парашютные стропы – это была лучшая крепежная ткань.

Занятость на работе в колхозе, где одна сезонная пора сменяла другую (расплодная кампания овец, жатва хлеба, сбор хлопчатника, зимовка скота) и никогда не было нормированного рабочего дня, отец не имел возможности жёстко контролировать учебу детей. Текущий контроль осуществляла мама. Она же вела всё хозяйство в доме. Мама стала настоящей киргизской женой, выучила киргизский и узбекский языки, соседи ее ласково звали Марья-апа. В тонкостях научилась готовить еду, привычную для отца и наших родственников. Особенно вкусно она пекла круглый ароматный хлеб, а когда выпекала лепешки в тандыре, мы, дети, с нетерпением сидели и ждали, когда придет очередь каждого попробовать лепешку из маминых рук. Осенью заготавливали капусту. Мама с бабушкой Шурой шинковали ее и солили в бочке, солили огурцы, помидоры, заготавливали морковь, картошку, сохраняли яблоки до весны. А виноград до Нового года. Бабушка готовила замечательный борщ, вареники и галушки. Она была родом из Украины и навсегда сохранила память о ней и верность языку, он был нам привычен с детства.

Мама была строга с детьми, пошедшими в школу. Содержание четырех школьников требовало большой самоотдачи, их надо было одеть, обуть, накормить, оградить от дурного влияния улицы.

В нашем городе было четыре общеобразовательные школы, одну из них все братья окончили в шестидесятые годы. 60 лет назад дети учились 10 лет, мне выпало 11. После 8 класса из школы уходили те, кто не имел желания учиться. Часть учащихся нашего класса предпочитали учиться в строительном профтехучилище или сразу шла на завод ремонтно-механический, учениками слесаря или токаря. Провинциальный городок со своим укладом находился в стороне от культурных и образовательных центров, жил своей размеренной неторопливой жизнью, соседи так же, как и мы ограничивались заботами своих семей. Те, кто дождался повестки из военкомата, уходили служить с охотой. Без всяких душещипательных прощаний, без битья в грудь, без слез по поводу трех-четырех пропащих лет. От службы не уклонялись, во-первых, налажен был строгий учет военнообязанных, во-вторых, это позволяло насытиться новыми впечатлениями, увидеть иные края, призывников южных широт отправляли на север и наоборот. На улицах, вне родительского контроля, насаждалась тюремная романтика. Это, как правило, озвучивалось репертуаром песен или рассказами бывалых. Случалось, юнцы становились наркоманами. Перспектива продолжить образование в ВУЗе воспринималось окружающими сдержанно по многим причинам, низкий достаток в семьях, слабые знания, полученные в средней школе, высокая заработная плата квалифицированного рабочего превышала оклад инженера, врача или педагога.

Жизнь в условиях однообразия, отсутствие новизны угнетала. Наш юношеский возраст наступил в разгар холодной войны, о которой мы не подозревали, но ощущение её проявлялось в пугающей перспективе ядерной войны. Что-то слышали о Карибском ракетном кризисе, но толком никто ничего объяснить не мог. Периодически проводились учения гражданской обороны, обучали пользоваться противогазом, выпускались различные пропагандистские листки, о том, как уберечься от ядерного взрыва и его последствий. Осознание своей отстраненности от центра никогда не обсуждалась в нашей семье, у нас всегда присутствовала уверенность, что дальше мы вырвемся из обыденности, в которой завязли. Мы грезили о Москве. Но это была мечта не столько по какому-то реальному городу-центру политической и экономической власти, сколько по какому-то несуществующему идеальному месту всего лучшего, о чем мы читали в книгах. И вот это четкое разделение мира на "просвещенный центр" и "забитую пассивную периферию" навсегда определило систему наших приоритетов.

Через много лет, уже студентами мы поинтересовались у отца почему он, придавая большое значение образованию, при каждом удобном случае, внушая детям необходимость упорно и настойчиво учиться. Внешне он был не очень озабочен их школьными делами и питал стойкую неприязнь к родительским собраниям. То, что ответил отец, достаточно хорошо и убедительно характеризует, как его самого, так и отношение к людям. Такого чувства горечи и досады, как на том первом родительском собрании, на которое я тогда попал, мне доводилось испытывать очень редко. Почему-то школьные учителя превратили родительское собрание не в совет единомышленников, на котором договариваются, как лучше воспитывать детей, а в сборище обвинителей, доносчиков и провинившихся. На протяжении всего собрания учителя только и делали, что доносили родителям на их детей и обвиняли взрослых в неумении воспитывать своих чад. Дети же в глазах учителей были непослушными оболтусами, неуправляемыми, злостными хулиганами.

Родителей настраивают против собственных детей. Дело не только в том, чтобы обучить школьника наукам, но и в том, чтобы развить в нем любовь к ним, дать ему повод для ученья. Большое воздействие на младших детей оказывал старший брат. Он хорошо рисовал, интересовался искусством и точными науками. Сосед по дому, художник и скульптор, Василий Владимиров подметил творческую жилку и сделал его своим помощником. Работать предстояло в Майлуу-Суу, закрытом городе для свободного посещения, в связи с добычей урановой руды, который снабжался продуктами по особому режиму. Брат купил чемодан конфет. Дома он открыл чемодан, мы чуть не задохнулись от восторга. Конфет самых разных сортов, с ликером, шоколадных обернутых в цветные станиолевые бумажки. Нас покорил их сказочный вид и вкус.

Его трудолюбие проявлялось и при сборе хлопка. В седьмой классе он за сезон собрал две тонны хлопка-сырца, за что был удостоен награды – поездки на ВДНХ в Москву.

Однако для путешествия не оказалось подходящей одежды и купить ее было не на что. Поездка так и не состоялась.

Учащиеся на сборе хлопка.

Дети с 5 по 11 классы полтора-два месяца в году собирали хлопок. О комфортных условиях невозможно было и мечтать. Что не могло не сказаться на их будущем здоровье. О качестве школьного образования никто не думал. Жили, как правило, в колхозном доме культуры или актовом зале школы, спали на полу. У одной стены мальчики, у противоположной – девочки, на сцене – учителя. Завтракали и ужинали тем, что захватили из дома, обед готовил повар, один из школьников. Дети постарше отнимали еду у тех, кто послабее, а тех, кто жаловался, били. По ночам обстановка была близка к условиям жизни малолетних правонарушителей. Преподаватели мало влияли на подростков. Во время сбора урожая устанавливалась дневная норма, которая менялась в зависимости от созревания хлопка. Негласные правила строго исполнялись, их устанавливали неформальные лидеры; так мы приобщались к взрослой жизни.

К середине октября коробочки с хлопком высыхали, верхние ее части заострялись, подушечки пальцев детей травмировались, засорялись, начинали гноиться, приобретая желтый цвет, их заклеивали лейкопластырем. Это не являлось причиной освобождения от работы. Особенно страдали девочки, у которых, к тому же, наступал критический период, и санитарные условия не позволяли выполнять процедуры необходимые в таких случаях, отсутствие нормальных туалетов дополняли страдания, освобождали кишечник в поле. Раз в десять дней детей автобусами возвращали домой, для мытья в бане и пополнения запасов еды.

Впервые, публично осудил принудительный сбор хлопка детьми в конце 60-х годов секретарь ЦК комсомола республики Виктор Лобусов вскоре он был переведен на другую работу.

В ту же пору, нам, подросткам, была по нутру атмосфера, царившая среди школьников: первые симпатии, песни, танцы вечером под аккордеон или граммофон; мы с нетерпением ждали вечерних развлечений. Прерывалась стерильная строгость школы: ей на смену приходила относительно вольная, без присмотра родителей, при отсутствии тотального контроля учителей жизнь.