Чтение онлайн

В одиннадцатом классе мы работали на хлопковых полях колхоза «Коммунизм» Сузакского района. Председателем колхоза был Юнусов Олимжан, строгий и рачительный хозяин. Он носил гимнастерку защитного цвета из дорогого сукна, галифе и хромовые сапоги, из голенища выглядывала камча (плетка). С раннего утра до поздней ночи его можно было видеть верхом на лошади, объезжающим хлопковые поля. За внешней суровостью скрывалась доброе сердце хлебосольного хозяина. Среди колхозников, проживающих в махалле отсутствовали нарушители порядка. Самым суровым наказанием для возмутителей спокойствия было выселение за территорию общественного объединения. Много позже, мы, будучи с ним депутатами республиканского парламента, встречались в зале заседаний и он рассказывал многое о моём отце: однажды они целые сутки играли в шахматы, но победить друг друга так и не смогли.

Между тем, нашу семью постигло очередное испытание. Отец серьезно заболел и местные врачи не смогли установить диагноз, только рекомендовали пройти курс лечения в бальнеогрязевом курорте Ессентуки. Поездка на курорт в 1954 году заметного улучшения не принесла. Для излечения отца, семья перебралась на его малую родину, в Токтогул. Он жаждал привычной атмосферы, хотел познакомить нас с тяжёлым трудом животноводов, бытом сельских жителей. Самым благословенным и благодатным временем и местом для аильчан издавна летом было жайлоо Арым- высокогорное пастбище, куда пригоняли колхозные отары овец. Пережив суровую холодную зиму, люди всем аилом покидали сухое и жаркое предгорье и перебирались в прохладу и зелень высокогорий. Дорога до угодий занимала световой день. Непосредственно за селом нас встречали одичавшие абрикосовые деревья, кустарники шиповника и дикого винограда. Тропа проходила по живописному ущелью, вдоль небольшой речки с водой хрустальной прозрачности, иногда она ограничивалась с одной стороны скальной стеной, с другой, отвесной пропастью в несколько десятков метров. Лошади привыкли к таким переходам. Как правило, ими не управляют на горных тропах. Всадники, отпустив поводья, доверяют им. Местная горная порода лошадей происходит от тех, разведением которых занимались древние кыргызы четыре тысячи лет назад. У неё крепкие копыта, не требующие ковки. На лошадь и яка (незаменимое вьючное животное, живущее на высоте 3–4 тысяч метров) увязывались с особой старательностью разнообразные грузы. На пути к жайлоо протекала горная речка, которая при переходе, доставляла много хлопот. Изо всех сил мы старались противостоять её стремительному течению. Долгий изнурительный путь, завершался в просторной долине, ограниченной со всех сторон горными хребтами. Рассвет приходил сюда с опозданием, а сумерки, наоборот, раньше времени. Прямо перед глазами- желтые шапки одуванчиков и зрелые колоски трав, в чащобе стеблей которой копошатся всякие букашки, а там за крутым оврагом, далеко вдали, в дымке, сияющие белизной вершины гор. Не желая, чтобы мы пускались в опасное путешествие, взрослые упреждали рассказами о медведях, любящих лакомиться ягодой. На изумрудных коврах, украшенных альпийскими цветами, привольно располагаются юрты, и всюду виднеется пасущийся скот. Размещались мы в одной из юрт всей семьёй.

Отец на излечении. Город Ессентуки, 1954 год.

Самое забавное было ходить в близлежащие горы на охоту с мелкокалиберной винтовкой, патроны были строго ограничены, однажды младшему из братьев, Олегу, улыбнулась удача, ему удалось подстрелить улара, редчайший случай для охотника.

На жайлоо мы ежедневно общались с родственниками, семьёй старшего чабана совхоза имени Токтогула, Мамбета Абдылдаева, Героя Социалистического Труда, депутата Верховного Совета СССР, его отцом, Абдылдой. Мамбет всю свою жизнь был чабаном. В памяти знавших его был улыбчивым, считавшим себя счастливым. Среди его лошадей были резвые жеребята (тай), я попросил отца, чтобы одного из них поймали и разрешили мне проскакать на нём. Взрослые отговаривали Кожомжара от этой затеи, говорили, что такое общение с дикими животными опасно даже для детей чабанов, привыкших к лошадям с рождения. Они не объезженные и непредсказуемые для наездника, при отсутствии седла и уздечки, если испугаются, могут устроить скачки во весь опор, и тогда сдержать их и успокоить будет очень трудно. Отец не устоял и уступил мне, жеребёнка заарканили, накинули на шею верёвку, усадили меня на него и отпустили. Стремительный бег скакуна позволил мне почувствовать просторы долины, в ушах свистел ветер, густой ельник мелькал в стороне, травяное поле без оврагов и камней не создало дополнительных трудностей, и я уверено держался на жеребенке. Первый приобретенный опыт стал отправным, позже последовали скачки на взрослых лошадях в многочисленных спортивных турнирах с детьми чабанов и братьями в аламан байге.

Старшему брату, Мамбет доверил лучшего жеребца (айгыра) во время игры улак тартыш. Помимо лошади селяне содержали почти всегда ослика или ишака. Его мощное тело может перевозить грузы больше собственного веса, и мы верхом на них, ездили достаточно далеко. Возвращалось умное животное к привычному месту галопом, упасть с него не составляло труда, повредиться ощутимее, чем упав с лошади. У нашего родственника Аджи, весёлого и доброжелательного, был ишак, крупный, черный, злобного нрава, он признавал только своего хозяина. Желающим усидеть на нём он не оставлял выбора, брыкался, становился свечой и не успокаивался, пока не сбросит смельчака.

Старший брат отца, Шабдан, Чон-ата (дедушка), вызывал у нас чувство большого почтения. Его окладистая белая борода, степенный шаг и неторопливый рассказ вечерами, о делах и заботах, или о давно минувших днях, мы слушали с большим интересом. Мне всегда казалось, что он похож на важного вельможу, который сошел с киноленты, повествующей о бухарском эмирате. Породистые черты его лица подтверждали мое воображение. Его сын, ровесник нашей мамы, Тюльбаши, построив дом в районном центре, уступил его нашей семье на долгих три года, пока не выздоровел отец. Младший брат Кожомжар-ата, Кулаш-ака, был водителем грузовика, в прежние годы, когда о мостах через Нарын мечтать не приходилось, и ничего не оставалось, как все же пробивать дорогу вдоль реки, через теснину. По ней и ездили водители из Джалал-Абада в Токтогул, о ней он рассказывал всякие страшные истории, и каждый поворот реки в памяти оставался сорвавшимися в Нарын автомашинами.

Дядя был высокого роста, необыкновенный физической силы, балагур и шутник, курсируя по старой дороге сберегся, а на новой, после аварии не выжил.

Младшая сестра отца Мейлихан-апа, с мужем и двумя детьми жила близ Оша, в Жапалаке. Мы часто гостили друг у друга. Из всех родственников наиболее тесно общались. Она была хозяйственной доброй женщиной. При нехватке денег, всегда обращались к ним. Поколение, к которому относились наши родители, жило в военное лихолетье, в годы восстановления хозяйства…Потери и невзгоды сформировали в них достойные восхищения качества: смелость, готовность к самопожертвованию, солидарность. Многих из тех, кто был участником или свидетелем этих событий уже нет в живых. Дети военных и послевоенных лет успели услышать их воспоминания. Лишения конца 50-х годов усугубились, когда правительством Хрущева было введено налогообложение на плодовые деревья и запрет на разведение скота и домашней птицы в городах и рабочих поселках. Эти мероприятия закончились плачевно: деревья массово вырубались, скот резали. Мы остались без помощи маленьких хозяйств. То, что не подлежало забою, выгоняли с подворья. Ослики сбивались в табуны и бродили по улицам и близлежащим полям, создавая ощущение уныния, утраты и печали. Первоначально они возвращались к своим дворам и к горечи хозяев, и своему недоумению, скотину не принимали в привычные стойла; уныло стоя у ворот, они рождали всеобщее впечатление тщетности, заброшенности и сожаления.

В общении с животноводами, окружающими нас родственниками, мы глубже узнали национальные традиции в том числе, влияние на нас скверного опыта и негативной практики власти.

Дни на пастбище становились короче, близился отъезд, все чаще солнце скрывалось из-за горных вершин потянулись темные тучи, и по долине промчался ветер. Ветер положил начало новому режиму погоды, бывало так – повалит снег, пики хребтов тонут в белой мгле. Память о времени, проведенном на жайлоо, греет сердце до сегодняшнего дня. Кумыс, молоко, бешбармак, боорсок, каймак и айран вкусные и полезные продукты. Нам бы еще озаботиться приготовлением сыра, по традициям и четырехсотлетнему опыту Швейцарии, имеющему во многом сходство с нерукотворными пейзажами. Высоко в горах мы увидели землю обретенную предками, трудолюбивыми, щедрыми и терпеливыми.

Истекло более шестидесяти лет, а в памяти сохранились образы десятков родственников, ушедших от нас, помнятся характеры, многих из них.

Прошло много времени, пока я не взялся писать о своих родителях Кожомжаре и Марии (по свидетельству знавшими её в молодости, мама отличалась красотой). Я окончательно убедился в правильности запечатлеть их черты. Сейчас я еще более утверждаюсь в дальновидности моего отца, не увидев всего национального многообразия жизни мы были бы лишены возможности впитать в себя дух предков. Мало какая страна мира может гордиться тем, что почти половина ее территории находиться в высокогорье, что почти сорок процентов-это роскошные летние пастбища. Причем, значительная их часть в сыртовой зоне, на высокогорных плато. Время, проведенное отцом в кругу семьи, в условиях, напоминающих детские годы, среди родственников, чистого воздуха и лечебного питания, полностью восстановили его силы. Он устраивается помощником бухгалтера в местный колхоз имени Карла Маркса. Даже по тем, в общем-то, скромным меркам, это хозяйство было бедным. Трудодни были скудными.

Чтобы как-то прокормиться, отец взял в аренду участок земли, неиспользуемые неудобья. Из-за предгорного рельефа пашня трудно поддавалась поливам. К тому же требовалось очистить ее от многочисленных камней. Вот на таком поле надо было вырастить по арендному договору кукурузу для колхоза и подсолнечник для себя. Чтобы уберечь поля от набегов любителей попользоваться кукурузными початками молочно-восковой спелости и семечками подсолнуха (а таких было немало среди как четвероногих, так и двуногих существ), пришлось на краю делянки построить шалаш. В нём и жили. Старшие дети, шестнадцатилетней Автандил и тринадцатилетний Тариэл, названные отцом в честь героев эпической поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», трудились на близлежащих адырах (предгорьях). В самые жаркие дни июля и августа, на жгучем солнцепеке заготавливали стебли чёрной полыни (по местному наречию «карашвак») – топливо для тандыра, в котором пекли душистые лепешки. Рубили кустарник кетменем, иногда замечали осиные гнезда, старались обходить их стороной, но хуже было, если встречали каракурта, заметить его было труднее, он обустраивал свое жилье среди сухих веток полыни, в верхних слоях почвы.

Лучшим временем после изнурительной работы были тёплые южные ночи, когда под неумолчный звон цикад можно было приятно растянуться всем ноющем от усталости телом на жесткой войлочной кошме под бархатночёрным звездным небом. Войлок, изготовленный из овечьей шерсти надежно предохранял от змей и ядовитых насекомых. Мне приходилось наблюдать в горах, как овца, необъяснимым чутьем обнаруживала скорпиона, сдвинув в сторону небольшой камень, за которым он прятался и тут же съедала его. Наблюдая за звездами, дети замечали серебристую полосу над головой, в седой древности ее называли Саманчынын жолу (дорога соломщика). На ней была видна каждая серебристая пылинка светящихся туманностей. И все же взгляд утопал в бездонной глубине этого Млечного Пути. Незаметно засыпали под убаюкивающие рассказы отца о вековой истории благодатной Кетмень-Тюбенской долины, о походах легендарного героя кыргызов непобедимого Манаса и истинных происшествиях, которые мягко убаюкивали. До сих пор не знаем замолкал ли отец, увидев, что сон сморил детей или продолжал говорить, чтобы не оставить без ответа наше неизбежное: «А дальше?», звучавшее тогда, когда он намеренно прерывал рассказ в самом интересном месте. Может быть, он повторял эти истории для себя, чтобы не забыть или дополнить их новыми подробностями. Излишне говорить, что нам, как невероятное, и каждому в этом возрасте, отец представлялся всеведущим хранителем мировой мудрости. Когда же на заре братья просыпались от птичьего гомона, отца уже не было рядом, не будя нас, он уходил в поле. И мы вслед за ним, принимались за изматывающую работу земледельца. И в этих, можно сказать, нечеловеческих условиях, благодаря родителям и старшим братьям, семья не сломалась, выстояла, с достоинством вышла из этих испытаний ещё более сплоченной и стойкой.

С братьями. Первый ряд: Жена Светлана с дочерью Ириной и сыном Владимиром, отец рядом с мамой, жена Тариэла Светлана с сыном Маратом. Второй ряд: Улукбек, Автандил, Тариэл, Сергей.

Токтогульский район до затопления водохранилищем был цветущим садом. Зима была снежная и морозная, а лето жаркое и знойное. Протекавшая через районный центр река Чычкан обеспечивала поливной и питьевой водой сады и огороды, спасала от зноя и жажды. Зимой ирригационные сети перемерзали, единственным источником влаги было основное русло реки, жители ежедневно преодолевали испытания по доставки влаги. Вода была чистая, прозрачная, истоки её терялись в ледниках. Через реку был перекинут мост, соединяющий окраину с центром. С моста население наблюдало весенний паводок, вызванный обильным таянием льда и снега. Это пугающее своей необычностью, удивительное и незабываемое зрелище: того и гляди снесет опоры моста, вызывало оживление и долго потом вспоминалось. Люди привыкли в эту пору видеть Чычкан мчится, вздыбив над собой белопенные крылья, несет вывороченные с корнями деревья, ворочает огромные камни и злобно рычит, хотя знающие верят и знают, как только растают в горах снега, стихия уймется, утолив талой водой земную жажду. И так происходило весной из века в век, из года в год. Обилие рек – увлечение рыбалкой, на которую мы ходили детьми с ночёвкой. Место, где объединялись три реки, именовалось сливом. Нарын, окрашенный в кирпично-бурый цвет, из-за наличия ила, вблизи от скальных вершин смешивался с изумрудной водой Чычкана. Чуть ниже светлым Узун-Акматом, цветовая, разделительная граница просматривалась до крутого поворота слива. Ночью, когда все звуки стихали, слышен был могучий рокот, широченной воды, сдвигающей огромные валуны, издающие приглушенный звук. Бурлящий поток в скальных теснинах, здесь приобретал видимость неторопливого течения, чтобы вскоре оказаться в каменном коридоре. Течение стремилось к скальному исполину, от того создавалась иллюзия его грозного приближения. Ночной воздух был полон влаги, гора, и так крутая, казалось мрачной, неприступной стеной; она подступала почти вплотную к нам, за ней выселись другие горы. Густой кустарник, растущий вдоль берега привычный в дневном свете, обретал таинственность и опасность, неуловимую угрозу, то зловещее, что затаилось и сейчас выползет из темноты? Внутри от страха холодеет, только рассудок и боязнь быть посмешищем у сверстников не позволяют поддаваться панике. Неужели они тоже испытывают надвигающиеся ужасы ночи? Сомнения терзали меня, оступись или неудачно споткнись и течение может захлестнуть за три секунды и отнять у тебя все твои двенадцать лет, и… Чувствуешь, как уходит из-под ног почва, испытываешь внезапное головокружение, опасное и в то же время такое сладостное. Так и тянет ринуться вниз, и содрогаешься от этого чувства, в котором радость и боль раскалены до бела, так что их почти невозможно различить друг от друга. Много лет спустя, нечто подобное я испытал на аттракционе «американские горки». В преддверии рассвета тьма сгущается, вставать боязно, какой-никакой, но шалаш скроенный из наломанных веток и замкнутое пространство придает успокоение, но нетерпение проверить снасти пересиливает. На одном из переметов видим, что поймали крупную рыбу вытаскиваем с трудом, возгласами, советами мешая друг другу. Рыба блестит в лунном свете серебристой чешуей. Новый день встречаем приподнятым настроением, утро мерцает росою. Ночные тени рассеиваются, темнота отхлынула, точно волна во время отлива, а с ними и от страха следа не осталось. Делим добычу испытанным способом. Один из нас отворачивается, двое других спрашивают: «Кому?». Сидящий за спиной называет имя. Так распределяется улов. Возвращаемся с рыбалки вдоль берега, поросшего цветами, густой сорной травой. В ней, неумолчно трещали сверчки. С левой стороны от нас поселок Шевченко, впереди крутые склоны-падолки, названные так местными жителями из-за частых падений детей, скользящих по ним в зимнюю стужу. На санях дети и взрослые катались с вершины обрыва, откинувшись назад, вытянув ноги, с громким «поберегись». Едва скатившись, вновь тащили наверх свои салазки. В доме легкое волнение в связи с моим отсутствием, с порога показываю половину рыбы, ее голова впечатляет, каковы же истинные ее размеры, рассказов хватает надолго. Страсть к рыбной ловле у меня не сохранилась, но она передалась младшему брату, Олегу. Среди любителей ловли форели в горных реках, он виртуоз, многие из пойманных рыб превосходят ту, которая когда-то впечатлила меня и всех домашних. Я как-то поинтересовался в чём секрет его успеха, он пояснил, что форель пугливая, осторожная рыба и клюет на приманку в труднодоступных местах, в тех, где не ступала нога человека. Но думаю, что есть ещё что-то необъяснимое. Когда сидишь рядом с ним с удочкой, ему везёт, а тебе нет. Много десятилетий спустя мы с сыном Мамбета, Таши и местным умельцем, на сооружённом плоту и закрепленным к нему движком от моторной лодки приблизились к месту бывшего слияние трех рек. Испытав гидрокостюм и ружьё для подводной охоты, побродив по берегу, вернулись. Пора было возвращаться к месту причала, от которого мы находились в 30 км. Двигатель наотрез отказывался заводиться. Проверили свечи, наличие топлива и поступление его в карбюратор. Связаться с теми, кто мог нам помочь, было невозможно. Начало темнеть, к тому же на плоту был сын лодочника. Укрытие для малолетнего путешественника нашлось, взрослые разместились на досках плота. На один из бортов закрепили полотно, оно выполняло роль паруса. Постепенно стали дрейфовать к северу То кто тульского водохранилища. Далеко за полночь ветер сменил направление, плот стало гнать к югу, в сторону города Кара-Куль, а это значит ближе к плотине. В летний сезон, когда идет активное таяние снега и льда, приток воды свыше 1000 кубометров в секунду, расход в пределах 200–300. Идет накопление воды на зимний и весенний период. Тревога нарастала по мере нашего приближения к створу. В крайнем случае, решили прибиться к ближайшему безлюдному берегу. Продрейфовав почти сутки, дозвонились до одного из друзей Таши, который на своей моторной лодке спас нас. Когда возводилась плотина, отважными усилиями поколения 60-х годов, дехкане Ферганской долины, с надеждой смотрели на строителей и надеялись, что когда-нибудь будет собрано за плотиной хоть немного воды, и для полей. Степь представляет собой сожжённую солнцем равнину, птицы улетают, черепахи прячутся по норам, разбросанные кости верблюдов усиливают гнетущее впечатление.

Конец ознакомительного фрагмента.